Полковнику нездоровилось. Простудная горячка изматывала вторую неделю. Хотелось отлежаться под тёплым одеялом, погреться у печи, да гость из Санкт-Петербурга ехал непростой — тут из могилы встанешь, не то что с постели.
Вице-губернатор Лодыженский, завернувшись в просторную шубу, вышел на крыльцо в сопровождении адъютанта и двух гвардейцев. Январский мороз с азартом покусывал нос и щёки, но под лисьи меха пробраться не мог. На плацу перед каменными корпусами Гостиного двора уже высился крытый возок на полозьях. Лошади тяжело храпели, выбрасывая в стужу клубы белого пара. Конные драгуны генеральского эскорта прятали лица в суконные шарфы.
Андрей Иванович Ушаков из глубины повозки внимательно разглядывал плац, словно выискивал измену в заледенелых стенах. Выходить не спешил. Когда дверца, наконец, открылась, вице-губернатор сделал шаг навстречу и тут же почувствовал, как от лихорадки и робости к горлу подступила тошнота. Статус гвардейского капитана позволял с достоинством встречать посланников государя. Однако Пётр Ефимович понимал: перед начальником тайного сыска все равны в страхе оказаться уличенными в измене.
Из возка, опираясь на руку денщика, выбрался моложавый мужчина в дорогой шубе. Его бритое лицо, тронутое давней оспой, казалось бесстрастным, но цепкие глаза сразу подметили болезненную бледность хозяина.
— Здравствуйте, Петр Ефимович, — Ушаков протянул руку в жесткой кожаной перчатке. Голос его звучал негромко, почти ласково. — Эк вас лихорадка-то крутит. На ногах еле стоите, а вышли на морозец. Напрасно, напрасно... Здоровье государевых слуг — ценность государственная.
— Рад приветствовать вас на архангельской земле, Андрей Иванович, — Лодыженский заставил себя твердо пожать руку гостя, хотя пальцы предательски подрагивали. — Долг велит. Прошу в дом. Отогреетесь, откушаете с дороги. - Он некстати закашлялся, отвернувшись, и добавил хрипло: - О людях ваших тоже позаботятся.
В натопленной палате был собран обед: дымился горячий сбитень с мускатом, потел графин с заморской водкой, стояли тарелки с запеченной стерлядью и с расписными северными козулями. Отсветы свечей плясали на выбеленных сводах.
Ушаков сбросил тяжелые меха на руки слуге, оставшись в темно-зеленом преображенском мундире с крупными золочеными пуговицами. Оправив обшлага, он подошел к печи и прислонил ладони к сине-белым голландским изразцам, на одном из которых эмалевый человечек тщетно пытался удержать катящееся с горы колесо фортуны.
— Хороша печь, — не оборачиваясь, заметил Ушаков. — Тёплая… А в дороге, доложу я вам, сущий ад. От Вологды метели такие, что свету божьего не видать. Едва в сугробах не сгинули. Ну да Бог миловал, добрались. Присаживайтесь, Петр Ефимович, не чинитесь. В ногах правды нет.
Лодыженский опустился в кресло. Голландские изразцы щедро делились жаром, и грушевидной голове вице-губернатора под плотным париком стало душно. Он налил гостю водки, а себе — горячего медового сбитня, сославшись на недомогание.
— Как Петербург, Андрей Иванович? — спросил вице-губернатор, стараясь сделать голос ровным и почтительным. — Что слышно о здоровье его величества? Строится ли флот?
— Государь, слава Вышнему, в трудах и неустанных заботах, — Ушаков присел напротив, взял чарку и сделал неторопливый глоток. — О флоте печется ежечасно. Оттого и меня к вам направил. В Сенате-то поговаривают, будто у вас тут, в Архангельске, дела с корабельным лесом да со смолою государевой совсем худо идут. Англичане да голландцы по дешевке лучшие стволы за море увозят, а местное купечество им в том потворствует. Правда ли то, Петр Ефимович? Или врут злые языки? - Гость ехидно усмехнулся и подался вперед: - И ещё скажите, дорогой, по секрету: за сколько вы каменные палаты в прошлом году в Москве у княгини Волконской откупили? Не взяла ли вдова с вас лишнего? А то мы ей быстро укажем, что не след государевых людей обижать.
Лодыженский замер с чашей у губ. Лихорадочный жар сменился ледяным потом. Пустой разговор о вологодских метелях закончился. Гость наносил первый жесткий удар.
К горлу подступил ком. Сердце забилось часто, отдавая стуком в виски. Англичане, смола, Сенат... Ушаков бил прицельно, но вице-губернатор понимал: только за лесом и смолой гвардейский подполковник в такую даль по январскому тракту ехать бы не стал. Леденящий шлейф Тайной канцелярии тянулся за ним из Петропавловской крепости по каким-то другим, более важным делам. Лес и смола —это лишь прелюдия. Настоящий капкан ждёт впереди.
– Помилуйте, Андрей Иванович, — голос Лодыженского сорвался на сиплый шепот. Он поставил чашу на стол. От неловкого движения капли сбитня выплеснулись на скатерть. — Языки в Сенате злые, то верно. Но Архангельск государю верен. Весь корабельный лес на верфях учтен, до единого бревна! А что до купчишек... так мы их в строгости держим, пошлины берем исправно, за море без указу ни щепки не пускаем. Коли есть упущения — исправим, виновных накажем, но измены тут нет… А домишко тот на жалованье куплен. Без переплат. Так и в крепостной книге записано.
Ушаков слушал, не перебивая. На его губах блуждала едва заметная улыбка, от которой Лодыженскому хотелось перекреститься. Гость потянулся к тарелке, отломил кусочек жирной стерляди, неторопливо разжевал.
— Верю, Петр Ефимович. Радением вашим утешен, — тихо произнес Ушаков, вытирая пальцы платком. — Да только не один Сенат ныне в тревоге. Сам государь гневаться изволит. И не на купцов отнюдь.
Он оперся локтями о стол. Мягкость его взгляда испарилась, глаза превратились в колючие щелки.
— Лес — дело наживное, господин вице-губернатор. А вот когда в полках Его Величества шатость начинается, да не где-нибудь, а под боком у Великого Устюга — это уже измена иного толка. Намного страшнее.
Лодыженский похолодел. Воздух под сводами палаты вдруг показался ему густым и удушливым. Мутный призрак осенних событий, который он отчаянно пытался похоронить в архивных столбцах канцелярских отписок, неожиданно обрел плоть.
— О чем вы, Андрей Иванович? — хрипло выдавил он, тщетно пытаясь вернуть голосу твердость. — Неужто о рекрутском наборе? Так указанное число исполнено...
— Не прикидывайтесь дураком, Петр Ефимович, вам не идет, — оборвал Ушаков, и голос его звякнул сталью. — Я о подпоручике Василии Нетребине. И о той команде, кою вы в раскольничий скит за колдуном посылали.
В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь глухим, утробным гулом печи да треском горящих поленьев. Лодыженский сжал кулаки под столом, пряча дрожь.
— Вы думали, в канцелярии вашей всё шито-крыто? Думали, отпишетесь в Военную коллегию, а владыка в Синод черкнет, мол, «по нерадению офицера раскольничья еретица в срубе сгорела», и дело с концом?
Ушаков помолчал, разглядывая серебряную чарку с остатками водки.
— Вы мне вот что скажите, - продолжил он более ровным, вкрадчивым голосом, - как так вышло, что солдаты Его Величества, присягу на кресте дававшие, вместо выполнения приказа на колени падают? Какое такое сияние от креста они увидели? Что за Богородица над горящим срубом появилась?
Лодыженский судорожно глотнул остывающий сбитень.
— Наваждение, Андрей Иванович! — горячо заговорил он, подаваясь навстречу гостю. — Истинное бесовское наваждение! Колдовство чистой воды! Раскольники ведь на всё готовы, на любые чернокнижные фокусы, лишь бы верных подданных государя с толку сбить. Нетребин — офицер исправный, пулям шведским не кланялся, но тут умом слаб оказался, поддался мороку. А рекруты — те вовсе темнота деревенская, испугались пожарища, бабьих криков, вот им со страху и померещилось...
— Молчать! — негромко, но так внятно приказал Ушаков, что Лодыженский осекся на полуслове. Из-под напудренного парика выкатилась и поползла по виску крупная капля пота. — О наваждениях вы попам на исповеди рассказывать будете. Государь Петр Алексеевич ложным чудесам не верит. И Тайная канцелярия не верит. А верит она в то, что в устюжских лесах зреет бунт. Капрал Захаров воровской умысел затеял: службу бросить хочет, в монастырь податься. Что за бесовщина? Его Величество капрала помнит: Захаров служил в первом батальоне Новгородского полка, который наш государь лично вел в атаку под Полтавой. Швед тогда шляпу государя насквозь пробил… И не один Захаров умом изумился — два рекрута из тех, что в скит ходили, в бега пустились. К раскольникам прибились, не иначе. На место одной бабы, что себя в срубе сожгла, двое новых добавились.
Ушаков поднялся и заложил руки за спину. Подойдя к окну, стал всматриваться в зимнюю даль через тусклые «лунные» стёкла, соединенные свинцовыми переплетами. Там, за окном, за каменными стенами Гостинодворской крепости раскинулась скованная льдом Северная Двина, но ромбовидные стеклышки позволяли разглядеть сквозь себя лишь мутные сумерки.
Ушаков повернулся. Тень от свинцового оконного переплета легла на его рябое лицо.
— По уложению, Пётр Ефимович, подпоручика твоего ждет суровое наказание: за нерадение, упуск важных подследственных и потворство бунту. Ты его в Кольский острог в том же чине сослал, а по правде говоря — за такое и повесить можно. Известно нам, что в скиту том внучка княгини Урусовой обреталась. А с ней был крест их родовой — серебряный, старинный. Уж не тот ли крест на служилых страх навёл? Вот где чародейство-то и вышло наружу.
Ушаков снова сел к столу, и в его голосе проступила деловитая, страшная практичность.
— Тайной канцелярии не мертвецы нужны, а порядок. Нетребин, говоришь, умом слаб, но службу знает? Откуда он такой взялся?
– Он сам-то из вологодских краёв, из-под Великого Устюга, - поспешно ответил Лодыженский. - В Семёновском полку служил рядовым солдатом... Потом государь ему за храбрость офицерский чин пожаловал.
Ушаков в раздумье придвинул к себе чашу, но пить не стал, лишь постучал пальцем по серебряному боку.
— Возьми полроты солдат из Архангельского гарнизона. Не рекрутов, а боевых ветеранов, что в сказки про Богородицу не верят. Нетребина отзови из Кольского острога и пусти с отрядом. Он тропы в том лесу ногами исходил — вот пусть и ведет. Буде доставит мне крест княженецкий и чернокнижника живым — государь простит. Оплошает еще раз — повешу. И тебе тогда, Пётр Ефимович, тоже несдобровать.
Ушаков ласково улыбнулся, бесцеремонно поднял чашу вице-губернатора и сделал медленный глоток еще теплого сбитня.
— Ну, что притих, полковник? Пиши указ. Время не ждет, тракт до Устюга пока держится… А для поимки смутьянов прибудет поручик лейб-гвардии Преображенского полка Франц Доллингер с подорожным указом. Ты уж позаботься, чтобы содействие ему оказано было без всякого прекословия… - Он примирительно улыбнулся. - А сбитень у тебя добрый...
Пояснение автора:
Согласно Табелю о рангах Петра I, гвардейские чины имели существенное преимущество перед армейскими и стояли на два класса выше. Так, чин капитана гвардии приравнивался к чину армейского подполковника. Возглавляя Архангелогородскую губернию, гвардии капитан П. Е. Лодыженский в указах и местной канцелярии именовался полковником.
А. И. Ушаков в описываемый период являлся ключевым руководителем Тайной канцелярии. Находясь в чине гвардии подполковника, по широте своих карательных полномочий он фактически обладал генеральской властью.
Ветер со Студёного моря выл как сотня бесов, швыряя в одинокую фигуру на угловой башне тысячи колких, ледяных игл. Издали — это была даже не фигура человека, а занесенная снегом гора моржовых шкур, высившаяся над пушкой, прикрытой куском рогожи. Признать в сером коконе некогда бравого армейского офицера было невозможно.
Василий мог бы укрыться в караульной избе, но невмоготу уже стало глушить противное хлебное вино с бывшим стрелецким сотником и бездумно резаться в зернь под удушливый запах кислой капусты. Нетребин упорно нёс наказание, к которому приговорил себя сам. Он подставлял лицо яростному ледяному крошеву, пытаясь заглушить невыносимую боль в груди от гибели Дорофеи. Огненный лик Пресвятой Богородицы, восставший над горящим срубом, выжигал его душу.
Метель завывала в щелях подгнивших, потемневших бревен. Крепость ветшала в заполярных снегах, превратившись в единую, нудную пытку для всех её обитателей. Кругом расстилалась беспросветная мгла. Блёклое солнце, едва показавшись из-за сопок, снова тонуло в кромешных сумерках, стирая границы между днем и ночью.
Нетребин сбросил рукавицы и прикрыл озябшее лицо ладонями... и в тот же миг сквозь ледяную тьму проявился образ Олеси. Она стояла в расшитом вишневом шугае, бережно держа в руках пахучий каравай, а её уста трогала тихая, нежная улыбка.
«Дай мне платьице твоё, коли починки требует, я заштопаю», - в который раз чудился Василию милый, кроткий голосок.
Подпоручик, не крестясь, молился всей исстрадавшейся душой — встретить Олесю ещё хотя бы раз.
В заснеженной избе с тусклыми окнами пахло овчиной и горелым салом от свечей.
Иван Неёлов — потомок древнего служилого рода, присланный в Кольский острог комендантом, сидел у стола и разглядывал поломавшийся ноготь. Одет он был в заячий полушубок. Печь, хоть и грела избу, справиться с холодом не могла, и даже пол в дальнем углу комнаты был подернут инеем.
Рядом, согнувшись над листом бумаги, старательно выводил вереницы цифр пьяненький канцелярист Демьян.
«Вино греет не хуже дров», - оправдывал он свою любовь к хмельному, и Неёлов прощал ему грех — лишь бы дело исправно делал.
В амбарах провели ревизию запасов. Демьян вносил в провиантскую книгу нужные записи.
Дверь со стуком отворилась, и в избу ввалилась тёмная туша, похожая на лохматого медведя. Свет от сальных свечей дрогнул, а одна свеча даже угасла. Туша подошла к печи и плотно прижалась к ней. Следом появился солдат в старом овчинном тулупе.
– Господин майор, гонец из Архангельска прибыл! Говорит, от самого вице-губернатора, - доложил он.
Комендант заулыбался. В скукотище тягучих зимних сумерек и среди нудных хозяйственных дел любая новина вызывала интерес и внимание.
– Давай, Демьян, подкинь дров, - велел Неёлов своему писарю. - Вишь, гостя какого к нам закинуло — не иначе, как от Петра Ефимовича гостинец прибыл... А ты ступай! - махнул он солдату.
Туша неуклюже отвалилась от печи.
-- Так точно, ваше высокоблагородие! Вице-губернатор бумагу прислал… Сейчас… Чуток отогреюсь, иначе не достать…
Замерзшей рукой с негнущимися пальцами гонец залез в пазуху малицы и кое-как извлек наружу кожаный тубус.
– Вот, - выдохнул он, пытаясь открыть крышку футляра.
– Дай сюда, я сам, - Неёлов выхватил тубус, развязал бечеву и вытряхнул на стол скрученную в трубку бумагу желтоватого цвета. Разломив сургучную печать, комендант придвинулся к свече.
– Демьян, вторую тоже зажги. Видишь, погасла? Ничего не видно, - буркнул он сердито.
По мере того, как глаза майора скользили по размашистым строчкам, на плохо выбритом его лице всё заметнее проступала усмешка:
– Повезло нашему юродивому — назад в Архангельск поедет. Не иначе, как снова раскольничью кликушу искать отправят, - хохотнул Неёлов, бросая бумагу перед писарем. - Важная, видать, кликуша, коли за Нетребиным нарочного по зимнему пути погнали. Мне всё одно — голову ему снесут или наградные пожалуют — лишь бы убрался из острога. Жрать каждый день просит, а толку с него — ни шерсти, ни молока.
Неёлов постучал по столу костяшками пальцев.
– Эй! Кто там — за дверью? Служилый! - крикнул он зычно. - Позови господина подпоручика… который Нетребин! На какой он сегодня башне шведа пугает? Коли он к пушке примерз, тащи его вместе с пушкой! Или вместе с башней!
Когда Василий перешагнул высокий порог и оказался в комнате, Неёлов громко рассмеялся: перед ним стояли два медведя. Один, гонец из Архангельска, успел немного отогреться и теперь глухо сопел у печи. Он по-прежнему был в малице и меховых каньгах — снял только треух, обнажив шишкастую голову с красными, обветренными щеками. Второй медведь был целиком в заснеженных шкурах и только его багровый нос и такие же красные и обветренные, как у гонца, щеки виднелись над воротником.
– Какие новости на башне, господин подпоручик? - глаза Неёлова лукаво прищурились. - Не идет ли швед в атаку?
— Никак нет, ваше высокоблагородие, шведа не видать, — глухо ответил Василий.
Голос подпоручика звучал ровно и совершенно безразлично. К шуткам коменданта он привык, а мысли его всё еще оставались на той самой поляне, где горел просмоленный сруб.
— Ладно, шутки в сторону. Из Архангельска по твою душу нарочный прибыл, — комендант кивнул на стоящего у печи гонца. — Пётр Ефимович Лодыженский требует тебя обратно. Собирайся, братец, завтра на нартах отбываешь...
– Впрочем… стой! Вот что еще, - произнес майор, подумав. - Раз уж такая оказия выползла и гонец обратно в Архангельск поскачет, Демьян, пиши прошение Петру Ефимовичу. - Он навис над писарем, который шумно дышал на чернильницу в желании растопить застывшую в ней бурую жижу. — А ты, подпоручик, слушай, потому как вице-губернатор тебя об этом спросить может.
Писарь поймал момент, когда чернила подтаяли, и занёс перо над серой бумагой.
— Диктую, — Неёлов зашагал по приказной избе, наступая на покрытые инеем половицы. — А понеже Кольский острог от ветхости и морских ветров в великой скудости обретается. Бревна на башнях подгнили, а пушкам соляной туман вред чинит… Записал? Пиши дальше: надобно незамедлительно прислать из казны провианту сорок пудов — сухарей, пшена да солонины, пороху пушечного и мушкетного тридцать пудов... Да леса строевого пять десятков брёвен сосновых добрых для починки обветшавших крепостных стен в первую же весеннюю навигацию водою доставить. А коли не пришлют... так и укажи — при первом же набеге неприятеля острог оборонять будет нечем, так как пороху в великой скудности обретается, а людишки от цинги и простуды телом слабые. Служилых всего — семь десятков человек, из коих тридцать на дальние заставы по зиме отправлены, а десять к службе не годятся из-за хворей, и в том вины моей, майора Неёлова, пред Его Императорским Величеством не содеется!
Демьян, отчаянно дуя на кончик пера, торопливо выводил петровскую скоропись, а Нетребин так и стоял у порога — неподвижный, мрачный, похожий на заснеженное изваяние.
– Написал? - спросил комендант, когда писарь отложил перо. - Ступай тогда, распорядись: пусть обедать подадут и баню затопят. Надо же гонца отблагодарить… да и господина подпоручика — за службу его — тоже… Василия Ивановича я напослед самолично веником похлопаю. Пусть потом вспоминает наш кольский жар посредь снегов!
