Полковнику нездоровилось. Простудная горячка изматывала вторую неделю. Хотелось отлежаться под тёплым одеялом, погреться у печи, да гость из Санкт-Петербурга ехал непростой — тут из могилы встанешь, не то что с постели.
Вице-губернатор Лодыженский, завернувшись в просторную шубу, вышел на крыльцо в сопровождении адъютанта и двух гвардейцев. Январский мороз с азартом покусывал нос и щёки, но под лисьи меха пробраться не мог. На плацу перед каменными корпусами Гостиного двора уже высился крытый возок на полозьях. Лошади тяжело храпели, выбрасывая в стужу клубы белого пара. Конные драгуны столичного эскорта прятали лица в суконные шарфы.
Андрей Иванович Ушаков из глубины повозки внимательно разглядывал плац, словно выискивал крамолу в заледенелых стенах. Выходить не спешил. Когда дверца наконец открылась, вице-губернатор сделал шаг навстречу и тут же почувствовал, как к горлу подкатил ком... он едва сдержал приступ кашля. Статус гвардейского капитана позволял с достоинством встречать посланников императора. Однако Пётр Ефимович отчётливо понимал: перед начальником тайного сыска все равны в страхе оказаться уличенными в лихоимстве или измене.
Из возка, опираясь на руку денщика, выбрался моложавый мужчина в дорогой шубе. Его бритое лицо, тронутое давней оспой, казалось бесстрастным, но цепкие глаза сразу подметили болезненную бледность хозяина.
— Здравствуйте, Петр Ефимович, — Ушаков протянул руку в жесткой кожаной перчатке. Голос его звучал негромко, почти ласково. — Эк вас лихорадка-то крутит. На ногах еле стоите, а вышли на морозец. Напрасно, напрасно... Здоровье государевых слуг — ценность государственная.
— Рад приветствовать вас на архангельской земле, Андрей Иванович, — Лодыженский заставил себя твердо пожать руку гостя, хотя пальцы предательски подрагивали. — Долг велит. Прошу в дом. Отогреетесь, откушаете с дороги. - Он всё же закашлялся, отвернувшись, и добавил хрипло: - О людях ваших тоже позаботятся.
В натопленной палате был собран обед: дымился горячий сбитень с мускатом, потел графин с заморской водкой, стояли тарелки с запеченной стерлядью и с расписными северными козулями. Отсветы свечей плясали на выбеленных сводах.
Ушаков сбросил тяжелые меха на руки слуге, оставшись в темно-зеленом преображенском мундире с крупными золочеными пуговицами. Оправив обшлага, он подошел к печи и прислонил ладони к сине-белым голландским изразцам, на одном из которых эмалевый человечек тщетно пытался удержать катящееся с горы колесо фортуны.
— Хороша печь, — не оборачиваясь, заметил Ушаков. — Тёплая… А в дороге, доложу я вам, сущий ад. От Вологды метели такие, что свету божьего не видать. Едва в сугробах не сгинули. Ну да Бог миловал, добрались. Присаживайтесь, Петр Ефимович, не чинитесь. В ногах правды нет.
Лодыженский опустился в кресло. Голландские изразцы щедро делились жаром, и грушевидной голове вице-губернатора под плотным париком стало душно. Он налил гостю водки, а себе — горячего медового сбитня, сославшись на недомогание.
— Как Петербург, Андрей Иванович? — спросил вице-губернатор, стараясь сделать голос ровным и почтительным. — Что слышно о здоровье его величества? Строится ли флот?
— Государь, слава Вышнему, в трудах и неустанных заботах, — Ушаков присел напротив, взял чарку и сделал неторопливый глоток. — О флоте печется ежечасно. Оттого и меня к вам направил. В Сенате-то поговаривают, будто у вас тут, в Архангельске, дела с корабельным лесом да со смолою адмиралтейской совсем худо идут. Англичане да голландцы по дешевке лучшие стволы за море увозят, а местное купечество им в том потворствует. Правда ли то, Петр Ефимович? Или врут злые языки? - Гость ехидно усмехнулся и подался вперед. - И ещё скажите, дорогой, по секрету: за сколько вы каменные палаты в прошлом году в Москве у княгини Волконской откупили? Не взяла ли вдова с вас лишнего? А то мы ей быстро укажем, что не след государевых людей обижать.
Лодыженский замер с чашей у губ. Лихорадочный жар сменился ледяным потом. Пустой разговор о вологодских метелях закончился. Гость наносил первый жесткий удар.
К горлу снова подступил ком. Сердце забилось часто, отдавая стуком в виски. Англичане, смола, Сенат... Ушаков бил прицельно, но вице-губернатор понимал: только за лесом и смолой гвардейский майор в такую даль по январскому тракту ехать бы не стал. Зловещий шлейф Тайной канцелярии тянулся за ним из Петропавловской крепости по каким-то другим, более важным делам. Лес и смола —это лишь прелюдия. Настоящий капкан ждёт впереди.
– Помилуйте, Андрей Иванович, — голос Лодыженского сорвался на сиплый шепот. Он поставил чашу на стол. От неловкого движения капли сбитня выплеснулись на скатерть. — Языки в Сенате злые, то верно. Но Архангельск государю верен. Весь корабельный лес на верфях учтен, до единого бревна! А что до купчишек... так мы их в строгости держим, пошлины берем исправно, за море без указу ни щепки не пускаем. Коли есть упущения — исправим, виновных накажем, но измены тут нет… А домик тот на жалованье куплен. Без переплат. Так и в крепостной книге записано.
Ушаков слушал, не перебивая. На его губах блуждала едва заметная улыбка, от которой Лодыженскому хотелось перекреститься. Гость потянулся к тарелке, отломил кусочек жирной стерляди, неторопливо разжевал.
— Верю, Петр Ефимович. Радением вашим утешен, — тихо произнес Ушаков, вытирая пальцы платком. — Да только не один Сенат ныне в тревоге. Сам государь гневаться изволит. И не на купцов отнюдь.
Он оперся локтями о стол. Мягкость его взгляда испарилась, глаза превратились в колючие щелки.
— Лес — дело наживное, господин вице-губернатор. А вот когда в полках Его Величества шатость начинается, да не где-нибудь, а в устюжских землях — это уже измена иного толка. Намного страшнее.
Лодыженский похолодел. Воздух под сводами палаты вдруг показался ему густым и удушливым. Мутный призрак осенних событий, который он отчаянно пытался похоронить в архивных столбцах канцелярских отписок, неожиданно обрел плоть.
— О чем вы, Андрей Иванович? — хрипло выдавил он, тщетно пытаясь вернуть голосу твердость. — Неужто о рекрутском наборе? Так указанное число исполнено...
— Не прикидывайтесь дураком, Петр Ефимович, вам не идет, — оборвал Ушаков, и слова его звякнули сталью. — Я о подпоручике Василии Нетребине. И о той команде, которую вы в раскольничий скит за колдуном посылали.
В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь глухим, утробным гулом печи да треском горящих поленьев. Лодыженский сжал кулаки под столом, пряча дрожь.
— Думали, в канцелярии вашей всё шито-крыто? Думали, отпишетесь в Военную коллегию, а владыка в Синод черкнет, мол, «по нерадению офицера раскольничья еретица в срубе сгорела», и дело с концом?
Ушаков помолчал, разглядывая серебряную чарку с остатками водки.
— Вы мне вот что скажите, - продолжил он более ровным, вкрадчивым голосом, - как так вышло, что солдаты Его Величества, присягу на кресте дававшие, вместо выполнения приказа на колени падают? Какое такое сияние от креста они увидели? Что за Богородица над горящим срубом появилась?
Лодыженский судорожно глотнул остывающий сбитень.
— Наваждение, Андрей Иванович! — горячо заговорил он, подаваясь навстречу гостю. — Истинное бесовское наваждение! Колдовство чистой воды! Раскольники ведь на всё готовы, на любые чернокнижные фокусы, лишь бы верных подданных государя с толку сбить. Нетребин — офицер исправный, пулям шведским не кланялся, но тут умом слаб оказался, поддался мороку. А рекруты — те вовсе темнота деревенская, испугались пожарища, бабьих криков, вот им со страху и померещилось...
— Молчать! — негромко, но так внятно приказал Ушаков, что Лодыженский осекся на полуслове. Из-под напудренного парика вице-губернатора выкатилась и поползла по виску крупная капля пота. — О наваждениях вы попам на исповеди рассказывать будете. Государь Пётр Алексеевич ложным чудесам не верит. И Тайная канцелярия не верит. А верит она в то, что в устюжских лесах зреет бунт. Капрал Захаров службу бросить хочет, в монастырь податься. Что за бесовщина? Его Величество капрала помнит: Захаров служил во втором батальоне Новгородского полка, который наш государь лично вел в атаку под Полтавой. Швед тогда шляпу государя насквозь пробил… И не один Захаров умом изумился — два рекрута из тех, что в скит ходили, в бега пустились. К раскольникам прибились, не иначе. На место одной бабы, что себя в срубе сожгла, двое новых добавились.
Ушаков поднялся и заложил руки за спину. Подойдя к окну, стал всматриваться в зимнюю даль через тусклые «лунные» стёкла, соединенные свинцовыми переплетами. Там, за окном, за каменными стенами Гостиного двора раскинулась скованная льдом Северная Двина, но ромбовидные стеклышки позволяли разглядеть сквозь себя лишь мутные сумерки.
Ушаков повернулся. Тень от свинцового оконного переплета легла на его рябое лицо.
— По артикулу, Пётр Ефимович, подпоручика твоего ждет суровое наказание: за нерадение, упуск важных подследственных и потворство бунту. Ты его в Кольский острог в том же чине служить отправил, а по правде говоря — за такое и повесить можно. Известно нам, что в скиту том внучка княгини Урусовой обреталась. А с ней был крест их родовой — серебряный, старинный. Уж не тот ли крест на служилых страх навёл? Вот где чародейство-то и вышло наружу.
Ушаков снова сел к столу, и в его голосе проступила деловитая, страшная практичность.
— Тайной канцелярии не мертвецы нужны, а порядок. Нетребин, говоришь, умом слаб, но службу знает? Откуда он такой взялся?
– Он сам-то из устюжских краёв, - поспешно ответил Лодыженский. - В Семёновском полку служил рядовым солдатом... Потом государь ему за храбрость офицерский чин пожаловал.
Ушаков в раздумье придвинул к себе чашу вице-губернатора и постучал пальцем по её серебряному боку.
— Возьми полроты солдат из Архангельского гарнизона. Не рекрутов, а боевых ветеранов, что в сказки про Богородицу не верят. Нетребина отзови из Колы и пусти с отрядом. Он тропы в том лесу ногами исходил — вот пусть и ведет. Буде доставит мне крест княжеский и чернокнижника живым — государь простит. Оплошает еще раз — повешу. И тебе тогда, Пётр Ефимович, тоже несдобровать.
Ушаков ласково улыбнулся, бесцеремонно поднял чашу и сделал медленный глоток еще теплого сбитня.
— Ну, что притих, полковник? Пиши приказ. Время не ждет, тракт до Устюга пока держится… А для поимки смутьянов прибудет поручик лейб-гвардии Преображенского полка Франц Доллингер с подорожным указом. Ты уж позаботься, чтобы содействие ему оказано было без всякого прекословия… - Он примирительно улыбнулся. - А сбитень у тебя добрый...
Пояснение автора:
Согласно Табелю о рангах Петра I, введённому в 1722 году, гвардейские чины имели существенное преимущество перед армейскими и стояли на два класса выше. Так, чин капитана гвардии приравнивался к чину армейского подполковника. Возглавляя Архангелогородскую губернию, гвардии капитан П. Е. Лодыженский в указах и местной канцелярии именовался полковником.
А. И. Ушаков в описываемый период являлся ключевым руководителем Тайной канцелярии. Находясь в чине гвардии майора, по широте своих карательных полномочий он фактически обладал генеральской властью.
Ветер со Студёного моря выл как сотня бесов, швыряя в одинокую фигуру на угловой башне тысячи колких, ледяных игл. Издали — это были даже не очертания человека, а занесенная снегом гора моржовых шкур. Она угрюмо высилась над пушкой, прикрытой куском рогожи. Признать в сером коконе некогда бравого армейского офицера было невозможно.
Василий мог бы укрыться в караульной избе, но невмоготу уже стало глушить противное хлебное вино с бывшим стрелецким сотником и бездумно резаться в зернь или карты под удушливый запах кислой капусты. Нетребин упорно нёс наказание, к которому приговорил себя сам. Он подставлял лицо яростному ледяному крошеву, пытаясь заглушить невыносимую боль в груди от гибели Дорофеи. Огненный лик Пресвятой Богородицы, восставший над горящим срубом, выжигал его душу.
Метель завывала в щелях подгнивших, потемневших бревен. Крепость ветшала в заполярных снегах, превратившись в единую, нудную пытку для всех её обитателей. Кругом расстилалась беспросветная мгла. Блёклое солнце, едва показавшись из-за сопок, снова тонуло в кромешной тьме, стирая границы между днем и ночью.
Нетребин сбросил рукавицы и прикрыл озябшее лицо ладонями... Сквозь ледяную тьму проявился образ Олеси. Она стояла в расшитом вишневом шугае, бережно держа в руках пахучий каравай, а её уста трогала тихая, нежная улыбка.
«Дай мне платьице твоё, коли починки требует, я заштопаю», - в который раз чудился Василию милый, кроткий голосок.
Подпоручик, не крестясь, молился всей исстрадавшейся душой — встретить Олесю ещё хотя бы раз.
В заснеженной избе с тусклыми окнами пахло овчиной и горелым салом от свечей.
Иван Неёлов, потомок древнего служилого рода, присланный в Кольский острог комендантом, сидел у стола и разглядывал поломавшийся ноготь. Одет он был в заячий полушубок. Печь, хоть и грела избу, справиться с холодом не могла, и даже пол в дальнем углу комнаты был подернут инеем.
Рядом, согнувшись над листом бумаги, старательно выводил вереницы цифр пьяненький канцелярист Демьян.
«Вино греет не хуже дров», - оправдывал он свою любовь к хмельному, и Неёлов прощал ему грех — лишь бы дело исправно делал.
В амбарах провели ревизию запасов. Демьян вносил в амбарную книгу нужные записи.
Дверь со стуком отворилась, и в избу ввалилась тёмная туша, похожая на лохматого медведя. Свет от сальных свечей дрогнул, а одна свеча даже угасла. Туша шагнула к печи и плотно прижалась к ней. Следом появился солдат в старом овчинном тулупе.
– Господин майор, гонец из Архангельска прибыл! Говорит, от самого вице-губернатора, - доложил он.
Неёлов заулыбался. В скукотище тягучих зимних сумерек, среди нудных хозяйственных дел любая новина вызывала интерес.
– Давай, Демьян, подкинь дров, - велел комендант своему писарю. - Вишь, гостя какого к нам закинуло — не иначе, как от Петра Ефимовича гостинец прибыл... А ты ступай! - махнул он солдату.
Гонец неуклюже отвалился от печи.
-- Истинно так, ваше высокоблагородие! Вице-губернатор бумагу прислал… Сейчас… Чуток отогреюсь, иначе не достать…
Замерзшей рукой с негнущимися пальцами он залез в пазуху малицы и кое-как извлек наружу кожаный тубус.
– Вот, - выдохнул он, пытаясь открыть крышку футляра.
– Дай сюда, я сам, - Неёлов выхватил тубус, развязал бечеву и вытряхнул на стол скрученную в трубку бумагу желтоватого цвета. Разломив сургучную печать, придвинулся к свету.
– Демьян, вторую свечу тоже зажги. Видишь, погасла? Ничего не видно, - буркнул он сердито.
По мере того, как глаза майора скользили по размашистым строчкам, на плохо выбритом его лице всё заметнее проступала усмешка:
– Повезло нашему Нетребину — назад в Архангельск поедет. А оттуда - в Великий Устюг. Не иначе, как снова раскольничью кликушу искать отправят, - хохотнул Неёлов, бросая бумагу перед писарем. - Важная, видать, кликуша, коли за ним нарочного гонца по зимнему пути погнали.
Неёлов постучал по столу костяшками пальцев.
– Эй! Кто там — за дверью? Служилый! Часовой! - крикнул он зычно. - Позови господина подпоручика… который Нетребин! На какой он сегодня башне шведа пугает? Коли он к пушке примерз, тащи его вместе с пушкой! Или вместе с башней!
Когда Василий перешагнул высокий порог и оказался в комнате, Неёлов громко рассмеялся: перед ним стояли два медведя. Один, из Архангельска, успел немного отогреться и теперь глухо сопел у печи. Он по-прежнему был в малице и меховых каньгах — снял лишь треух, обнажив шишкастую голову с красными, обветренными щеками. Второй медведь был целиком в заснеженных шкурах и только его багровый нос и такие же красные и обветренные, как у гонца, щеки виднелись над воротником.
– Какие новости на башне, господин подпоручик? - глаза Неёлова лукаво прищурились. - Не идет ли швед в атаку?
— Истинно нет, ваше высокоблагородие, шведа не видать, — глухо ответил Василий.
Голос подпоручика звучал ровно и совершенно безразлично. К шуткам коменданта он привык, а мысли его всё еще оставались на той самой поляне, где горел просмоленный сруб.
— Ладно, полно шутковать... Из Архангельска по твою душу нарочный гонец прибыл. Пётр Ефимович Лодыженский требует тебя обратно. Собирайся, братец, завтра на нартах отбываешь. А мы тут помолимся за тебя, чтобы неприятель мирный договор воровски не нарушил...
– Впрочем… стой! Вот что еще, - произнес Неёлов, подумав. - Раз уж такая оказия выползла и гонец обратно в Архангельск покатит, Демьян, пиши доношение Петру Ефимовичу. - Он навис над писарем, который шумно дышал на чернильницу в желании растопить застывшую в ней бурую жижу. — Ты, подпоручик, слушай, потому как вице-губернатор тебя об этом спросить может.
Писарь поймал момент, когда чернила подтаяли, и занёс перо над серой бумагой.
— Диктую, — Неёлов зашагал по приказной избе, наступая на покрытые инеем половицы. — А понеже Кольский острог от ветхости и ветров в великой скудости обретается. Бревна на башнях подгнили, а пушкам сырость вред чинит… Эй, стой, Демьян! Так сначала пиши: доношу, что в Кольском остроге, по милости Божией, всё тихо, бунтов и измены не обнаружено… Написал? Пиши дальше: однако ж провиантские запасы к исходу подходят. Муки ржаной осталось на полтора месяца, крупы ячневой — и того меньше. Надобно незамедлительно прислать из казны провианту до ста пудов — сухарей, пшена да солонины, пороху пушечного и фузейного тридцать пудов... Да леса строевого пять десятков брёвен сосновых добрых для починки обветшавших крепостных стен в первую же весеннюю навигацию доставить. А коли не пришлют... так и укажи — при первом же набеге неприятеля острог оборонять будет нечем, так как зелья порохового в малом остатке имеется, а нижние чины от скорбута и простуды телом слабые. Служилых всего — семь десятков человек, из коих тридцать на дальние заставы по зиме отправлены, а десять к службе не годятся из-за хворей, и в том вины моей, майора Ивана Неёлова, пред вашим высокородием, господин вице-губернатор, и пред Его Императорским Величеством не явится!
Демьян, отчаянно дуя на кончик пера, торопливо выводил канцелярскую скоропись, а Нетребин так и стоял у порога — неподвижный, мрачный, похожий на заснеженное изваяние.
–- Написал? - спросил комендант, когда писарь, отложив перо, припорошил бумагу песочком. - Ступай тогда, распорядись: пусть обедать подадут и баню затопят. Надо же гонца отблагодарить… да и господина подпоручика — за службу его — тоже… И пусть веников добрых не жалеют! Чтобы помнился наш кольский жар посредь снегов!
Неёлов взял со стола солонку с крышкой, тонкой поморской работы, из кости моржа, покрутил её в руках, словно прикидывая на вес, и вдруг протянул Нетребину:
-- На, держи в дорогу… Соль от всякой хвори и гнили первый заслон. В Архангельске пригодится... Только не просыпь!
Василий принял солонку застуженными пальцами, и этот маленький человечный подарок показался ему таким тёплым… как будто в руке его оказалась ниточка к Олесе.
