Оперуполномоченный уголовного розыска Владимир Голубев перелистывал бумаги, собранные в картонную папку. Это был материал проверки по факту причинения телесных повреждений двадцатилетнему Сергею Коваленко. В объяснениях, разумеется, ни слова не было о том, что пострадавший — сын председателя районного суда. Однако данная закавыка держала в напряжении и самого Голубева, и всё руководство ОМВД.
Трое суток истекали, а результаты судебно-медицинского исследования по степени тяжести вреда здоровью еще не были готовы. Приходилось рутинно готовить постановление о продлении срока проверки.
Пока компьютер загружался, взгляд сам собой уплыл за окно…
Весенний ветер яростно гонял степную пыль вперемешку с высохшей травой, вдали угрюмо горбились сопки, поросшие редким лесом — безрадостная картина еще не проснувшейся после зимы природы. Но небо! Небо было такое яркое! Оно манило своей синевой, и Владимиру вдруг захотелось бросить к чёрту все заботы и унестись в лазурную высь...
По предварительным данным, Коваленко поймал ножевой удар от своего же приятеля — Эдуарда Головачева. Но никто в отделе не спешил трясти Эдика. Парень приходился сыном местному коммерсанту, который в девяностые годы носил погремуху «Саша Забайкальский» и славился на весь край своим буйным нравом.
Саша Забайкальский (а ныне: Александр Гаврилович Головачев, почетный гражданин города) уже приезжал в отдел и настойчиво убеждал Владимира не впутывать сына в историю с пьянкой. Мол, крутилась там какая-то девка — пусть она идет стрелочником. Ей, шкуре, всё равно терять нечего, а пацан на юрфаке учится, мечтает стать следователем, зачем ему судимость?
Сказать легко да сделать сложно.
Девица, проходившая в материале под именем Стеллы, технично испарилась. Оба парня описали подругу одинаково скупо: волосы темные, губы накачаны, груди большие, на бедре татуировка. В распоряжении полиции имелся её абонентский номер. Номер был зарегистрирован на какого-то Шоноева, жителя другого района. Опера-соседи уже скинули его объяснение — ничего он про Стеллу рассказать не смог...
Зазвонил телефон. Начальник отделения уголовного розыска вызывал Владимира в свой кабинет.
Начальник уголовного розыска носил редкую и звучную фамилию — Убейконь. Возможно, его предки из даурских казаков промышляли коновальством. Сам майор этого не знал, но фамилией гордился. При случае он лихо козырял ею перед местной шпаной: «С тобой говорит майор Убейконь! Руку протяну — упадёшь!»
Майор сидел за столом, сжимая пальцами мобильный телефон. Напротив окна, занавешенного шторкой от апрельского солнца, под портретом президента, застыл здоровяк-сержант из дежурной смены, в форме. Сам майор был по гражданке — в светлой водолазке и тёмных брюках.
-- Мне сейчас звонила председатель суда, - хмуро бросил Убейконь, едва Голубев присел на стул. - Требует не затягивать с возбуждением дела… Что у тебя по зацепкам?
Голубев чуть помедлил, подбирая слова.
-- Ищем Стеллу, Иван Михалыч. Пока глухо. По базам гостиниц и посуточных квартир не бьётся. Думаю, уехала из района. Телефон выключен.
Убейконь досадно крякнул и забарабанил пальцами по столешнице.
-- Такие глухари распутывали — ух! А тут сошлись два придурка: один при мамаше в мантии, второй… Короче, сам знаешь. - Он швырнул телефон на стол. - Нам теперь из-за них корячиться, чтоб и волки были сыты, и прокурор не съел.
Майор подался вперед, понизив голос до шепота:
-- Меня полковник вызывал. Мать Коваленко к нему вчера под вечер приезжала, просит Стеллу эту из материала начисто убрать, затереть как-нибудь. У сыночка её, вишь ли, невеста из хорошей семьи — свадьба на носу, а тут такой конфуз: поножовщина из-за голой шмары! А как мы её из объяснений Головачева выдернем, если Эдик про нее, как заводной, талдычит? Он же на девку стрелки переводит: она, мол, ножом махала. Придется его переопросить… Может, девка ему с пьяных глаз причудилась… А не то Коваленко у нас дважды пострадавшим станет: сначала ножик поймал, а потом невеста его скалкой отдубасит. - Убейконь рассмеялся и откинулся на спинку кресла. - Ты в хирургию к нему ходил?
-- Ходил. Он стабильный, дышит сам. Но соображает пока туго.
-- Да знаю я, - майор подался вперёд, уперев в столешницу свои тяжёлые локти. - Что сам пострадавший говорит: кто его и за что? Это-то он сказать сумел?
-- Он путается. Помнит точно, что был пьяный и девку помнит... Их на квартире поначалу семь человек собралось, потом четверо ушли, а эти трое остались. Стали играть в карты на раздевание, в итоге Стелла оказалась голышом…. А дальше он ничего не помнит… Ещё важный момент: у них там метамфетамин был. Они не только пили, но и употребляли наркотики. При ОМП нашли пакетик с порошком и еще один такой же — пустой. Из ЭКЦ перекинули справку: мет.
-- Сколько граммов?
-- В пакетике — полграмма. Сколько в другом было — неизвестно, пустой он.
-- Надо же! Конопли им, идиотам, мало — принесло откуда-то синтетику. Двести двадцать восьмую тоже нам "затирать" придётся? - майор злобно выругался. - А Головачев — он что говорит?
-- Утверждает, что спал, как убитый, и проснулся только от криков Коваленко. Про пакетики ничего не знает.
-- Ну да, разумеется… - хмыкнул Убейконь. - Спал крепко, а как Стелла ножом махала, всё равно сквозь сон разглядел... Юрист хренов... Отпечатки на рукоятке ножа есть?
-- Стерты вчистую. Кто-то из них постарался - рукоятку протёр.
Майор задумался, постукивая пальцами по столу: метамфетамин — это не просто пьяный дебош, это скандал на всю область и конец карьеры для обоих сынков. Справка из ЭКЦ уже в системе...
-- Ночью в дежурку доставили бродягу, - Убейконь непроизвольно почесал кончик носа. - Шустрил на помойке за рынком. Документов нет, явно пришлый… Давай, Голубев, покрути его втихаря. Может, это он Коваленко ножом полоснул? Смотри: если это он где-то дурь нашёл и ребятам решил её впихнуть, а в цене они не сошлись, он же мог со злости за железку схватиться… В общем, расколи его на явку с повинной. Как он явку подпишет — отдавай материал следакам, пусть оформляют задержание по девяносто первой. Адвоката я сам предупрежу... Да, ещё: когда он явку подпишет, отвезите его на ту квартиру - пусть там потрётся немного... А Головачева завтра переопросим.
Голубев согласно кивнул.
-- Всё понял.
-- Дима сейчас к тебе клиента поднимет и на подхвате посидит, - подвел итог Убейконь, указав на молчаливого здоровяка-сержанта. - Действуй, старший лейтенант, время тикает.
Владимир вернулся в свой кабинет. Настроение было отвратное. Повесить уголовку на случайного человека и отправить его на зону вместо мажоров — подло, гадко, не по закону. Голубев глушил совесть спасительной мыслью, что бомжу, по крайней мере, в ближайшие годы не придется таскаться по помойкам и мёрзнуть на вокзалах — будет сыт и одет за счет государства.
Стул для посетителей, стоявший возле письменного стола, Владимир передвинул в центр комнаты. Из портфеля достал пластмассовый контейнер с домашними бутербродами и пакет с соком. Разумно было хоть немного подкрепиться — оформление «явки» и других бумаг могло затянуться до ночи.
Дверь отворилась без стука. В дверном проеме появился невысокого роста мужчина. На вид — лет сорок. Одет в старый, замызганный пиджак с надорванным нагрудным карманом и темные штаны неясного покроя — широкие и бесформенные. Мужчина поддерживал их ладонями: дежурный по отделу при оформлении в камеру строго по инструкции отобрал у него ремень и шнурки. Клетчатая рубашка бомжа была застегнута на все пуговицы до самого горла. Волосы с проседью торчали в разные стороны. Щеки, подбородок и шею покрывала щетина.
Сержант закрыл дверь и указал на стул:
-- Вот сюда садись!
Мужчина, забавно шлёпая ботинками без шнурков, подошёл к стулу и осторожно, боком опустился на сиденье. Голубев всматривался в его лицо и никак не мог сосредоточиться на мысли, что ему делать дальше, о чём говорить. А бомж смотрел на опера каким-то особенным, тоскливым взглядом, словно явился сюда, чтобы попрощаться с любимым человеком.
-- Так! - Владимир перевел взгляд на экран компьютера. - Назовите имя, фамилию, отчество, дату рождения.
-- Афанасий, - выговорил мужчина сдавленно и выпрямил спину. - Афанасием крещён… А фамилии не имею.
Началось... Владимир горестно осознал, что возиться с бомжем придется долго.
-- И всё же — какая фамилия была у вас при получении паспорта?
Афанасий на мгновение замер, будто вспоминая что-то далёкое. Взгляд его потускнел, а плечи чуть опустились.
-- Не помню, - тихо ответил он. - Предка моего звали Ефим Пугач. Он состоял на службе у царя Алексея Михайловича. Наверное, я тоже Пугач.
-- Кем он состоял на службе? - не понял Владимир.
-- Заплечных дел мастером, - печально пояснил бомж.
Голубев замер на секунду, пытаясь понять: глумится над ним потрёпанный бродяга или у него действительно сорвало резьбу. Он внимательно всмотрелся в лицо собеседника. В глазах незнакомца читалась абсолютная отстраненность, будто в своих мыслях он находился за сотни вёрст отсюда. Ни агрессии, ни страха, ни даже глупого бродяжьего любопытства — только всепоглощающая, вековая усталость. Словно человек давно смирился со своей долей и знал её наперёд.
-- Так, ясно, - произнес Голубев, скрывая раздражение. - Давайте ближе к делу. Когда вы появились в городе? Откуда пришли? Где ночевали в последние три дня?
Из объяснений Афанасия выходило, что пришёл он «со стороны леса». Ни с кем тут не знаком, определенных целей не имеет. Где ночевал — сказать затрудняется…
Владимир выслушивал скудные бредни бомжа, а пальцы его, бегая по клавиатуре, выбивали на экране совсем другой текст:
«В вечернее время, точной даты и времени не помню, проходя мимо дома № 8 по улице Пушкина, я встретил ранее незнакомого мне гражданина, как позже мне стало известно — Головачева Э.А. Я предложил ему приобрести у меня наркотики в двух полимерных пакетиках. Тот сказал, что у него нет при себе денег, и предложил пройти в квартиру на третьем этаже, где находился его знакомый — Коваленко С.В. Я предложил Коваленко С.В. приобрести у меня два пакетика с наркотическим веществом. Коваленко С.В. отказался покупать наркотики и стал выгонять меня из квартиры. Между мной и Коваленко С.В. возникла ссора. В ходе ссоры, на почве внезапно возникшей обиды, я схватил лежавший на столе нож и нанес Коваленко С.В. один удар в область живота...»
Голубев перечитал текст на экране, машинально провел рукой по влажному лицу и тяжело вздохнул, выдавливая из себя вместе со вздохом бередящее чувство стыда. Затем он распечатал заполненный бланк протокола на принтере. Получилось два листа.
-- Прочитайте, - сказал он, протягивая листы бомжу. - Внизу укажите: «С моих слов записано верно, мною прочитано». И распишитесь.
Афанасий всё так же тоскливо смотрел на Голубева.
-- У тебя ложь, Владимир, - грустно произнес он. - Христос говорит: да будет слово ваше: да — да, нет — нет. А у тебя тут всё, от первого до последнего слова — неправда.
Голубев замер с вытянутой рукой: откуда задержанному известно его имя и суть распечатанного текста? Догадки родились быстро: имя, скорее всего, упомянул сержант Городецкий, когда вел Афанасия из камеры. А что касается понимания сути происходящего тут спектакля — так тусклый бич, видимо, не новичок в подобных делах и знает, как дознаватели порой «дополняют» материалы ложными данными ради красивой раскрываемости.
Старший лейтенант опустил руку.
-- Перестаньте валять дурака, - твёрдо сказал он. - Давайте сделаем так: я прочитаю текст вслух, а вы внимательно слушайте.
Плечи Афанасия дрогнули.
-- Ложь — это грех, - вымолвил он тихо, почти беззвучно.
-- Значит, вы не хотите ни читать, ни слушать, ни подписывать? - уточнил Голубев, стараясь скрыть нарастающее раздражение.
-- Грех на душу не возьму, - твёрдо ответил Афанасий, подняв глаза. В его взгляде не было вызова — только глубокая, непреклонная уверенность в своей правоте.
Владимир вздохнул. Наступала очередь сержанта принять участие в беседе.
-- Дима, помоги гражданину, - попросил Владимир и отвернулся к окну.
Сержант Городецкий навис над Афанасием.
-- Мужик, надо подписать, - произнес он глухим, внушающим уважение голосом. - Не спорь с начальником.
Афанасий поднял голову. Лохмы его волос качнулись, а глаза вдруг сделались бездонными, как лесные озера.
-- Нет власти не от Бога, - произнес он на удивление спокойным, чистым тоном. - Наш истинный начальник — Владыка и Творец.
Дмитрий положил левую руку на плечо Афанасия, давая понять: от уговоров приходится переходить к действиям. Изречения из церковных книг сейчас не помогут. Лучше взять карандаш и поставить хотя бы крестик — если совсем неграмотен.
-- Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам, - назидательно вымолвил Афанасий. Он поднял руку и перекрестил сержанта.
В тот же миг что-то сдвинулось, провернулось в сознании Дмитрия. Голова закружилась, и он пошатнулся, едва не упав. Но — секундная слабость прошла...
Только сержант вдруг осознал, что допускает страшную ошибку! Как-то так получилось, что на стуле перед ним сидит старший лейтенант Голубев, а задержанный бомж переместился за стол и по-хозяйски расположился там! Дмитрий даже почувствовал, что пальцы его сжимают не дряблую ткань пиджака, а жёсткий офицерский погон.
-- Ай! - вскрикнул он, отдергивая руку. - Виноват, товарищ старший лейтенант! Ща…
Дмитрий отступил назад и, развернувшись, схватил за шиворот Владимира.
-- Чего уселся, мразь? Ну-ка… - рявкнул сержант и с такой силой дернул опера, что тот повалился на пол.
-- Ты что? - воскликнул ошеломленный Голубев и тут же получил тяжёлый удар в бок. - Да постой! Ты сдурел?
-- Сдурел! - злобно отозвался сержант и больно ударил опера по спине.
-- Да погоди ты! Уйди! Отвали нахер! - орал Владимир, намертво прижатый к полу.
Афанасий встал со стула и перебрался на место оперуполномоченного. Он еще раньше заметил на столе надкушенный бутерброд с сыром. Есть хотелось невыносимо. Дежурный приносил утром в камеру ячневую кашу — так она не полезла в горло. За весь день он сжевал лишь кусок хлеба. А тут скучал аппетитный бутерброд, и удержаться нету сил, чтобы не взять и не съесть его, запивая соком из пакета.
На столе белел протокол его явки с повинной. Афанасий взял ручку и вывел внизу крупными буквами: «Бог есть путь и истина и жизнь».
Он встал и направился к выходу. Проходя мимо Дмитрия, произнес негромко:
-- Не делай ему больно. Идите вместе. Пора отдохнуть.
Дальнейшие события, произошедшие в тот день в районном отделе внутренних дел, еще долго воспринимались как массовое отравление угарным дымом от костра, который рабочие со стройки разожгли неподалеку от забора. Что именно там жгли, установить не удалось. Но тяжёлый шлейф затянуло в здание, и он привел людей в состояние временного помрачения рассудка. Только так можно было объяснить действия сержанта Городецкого, а также действия сотрудников из дежурной части.
Когда на следующее утро майор Убейконь вошел в камеру административно задержанных, на шконке смиренно сидел старший лейтенант Голубев в изодранной рубашке. Под глазом у него налился синяк, губа была разбита.
Сержант Дмитрий Городецкий тоже был тут: он сидел за столом, обхватив голову руками, и монотонно шептал слова из «Отче наш».
Убейконь в глухом недоумении переводил взгляд с одного подчинённого на другого, затем окинул камеру в целом. На облупленной стене, прямо над нарами, кто‑то мелом вывел размашистую фразу: «Бог есть путь, и истина, и жизнь».
— Ну? — произнёс майор зловеще-сухо. — Кто мне объяснит, каким образом вы оба оказались тут? И куда, чёрт побери, подевался бомж?
Голубев с трудом поднял глаза, встретился взглядом с начальником и отрешённо покачал головой.
— Не знаю, Иван Михалыч. Правда, не знаю. Помню только, что был он… а потом — нет.
Городецкий вдруг блаженно улыбнулся и устремил взгляд на потолок камеры:
— Он сказал: «Пора отдохнуть». И мы… пошли отдыхать. Он такой хороший. У него глаза… как озёра.
В камере повисла тишина.
Убейконь сматерился и вышел в коридор, с грохотом закрыв за собой тяжёлую дверь.
-- Сами они, что ли, обдолбались ночью, как эти два дебила с девкой... как их там? Чёрт, забыл... Как же их? - все имена и фамилии в то злосчастное утро повылетали из памяти майора.
Афанасий шел по обочине шоссе. Одет он был, как прежде: в старый пиджак с надорванным карманом и мешковатые брюки. Мимо него с рёвом проносились машины. Афанасий не протягивал руку с привычной для путников просьбой подбросить хоть немного. Он просто шагал вперёд, глядя под ноги, и думал о том, где бы раздобыть новую обувь, потому что у левого ботинка лопнула подошва.
На автобусной остановке лежал забытый кем-то кулёк с сушками. Афанасий пристроился рядом, аккуратно вытянул румяную кругляшку и с хрустом раскусил её пополам.
Необъятная ковыльная степь растворялась в апрельских сумерках. Прошлогодняя трава в лучах заходящего солнца вспыхивала золотыми бликами до самого горизонта, а дальние сопки, преграждая путь свету, окутывали ковыль глубокими синими тенями. Воздух, прозрачный и чистый, дышал ароматом сухой травы и едва уловимой свежестью близкой ночи. Среди золотистых волн ковыля то тут, то там мерцали фиолетовые пятна ургулек — будто капли вечерней зари упали на землю. Из-за сопок донесся трубный крик даурского журавля — низкий, величественный. Ему откликнулся другой голос, чуть выше и протяжнее. Нежно-розовое небо перетекало у горизонта в лиловые и сиреневые оттенки, притягивая взгляд своей божественной красотой. Афанасий любовался пейзажем, с наслаждением вдыхая вкусный, прохладный воздух.
К остановке подошел автобус. Из передней двери вышла женщина средних лет. Парень-водитель передал ей вслед чемодан.
-- Спасибо, Костик! - поблагодарила женщина, поправляя платок на голове.
Когда автобус ушел, женщина ухватилась за ручку чемодана и попыталась его поднять.
-- Ох! - вырвалось у неё. - Тяжел, чёрт.
Афанасий заворчал:
-- Не зови, а то придёт.
-- Кто придёт? - не поняла женщина.
-- Нечистый придёт, - пояснил Афанасий.
Женщина с любопытством осмотрела незнакомца — его потрёпанную одежду, ботинки, усталое, небритое, но доброе лицо с грустными глазами.
-- А ты чего на автобусе-то не поехал?
-- Пешком оно надежнее, - пошутил Афанасий. - К утру доберусь.
Женщина удивлённо вскинула брови:
-- К утру?! Всю ночь, что ли, топать собрался?
-- А ночь путнику для чего дана? - Афанасий поднял глаза к небу. - Чтоб идти себе, пока другие спят, и думать о вечном.
-- Не-е… - покачала головой незнакомка. - Ночью надо от дел дневных отдыхать, а не бродить по дорогам.
-- Это так, - согласился Афанасий. - Но если не было дел, то и отдыхать нечего. Можно и прогуляться по вечерней прохладе.
Женщина засмеялась.
-- Коль время-то у тебя терпит, дорогой мой ходок, может ты прогуляешься до моего дома? Сосед на машине встретить сулился, та вот позвонил - сломался он там чё-то. А мне как вещи-то дотащить? Хоть бросай нарасхват…
-- Далеко ли шагать? - спросил Афанасий, глядя на чемодан.
-- Да там с гаком километра не будет. Вот тут по дороге направо — и прямиком до моего дома. Средний Дарасун наша деревня зовётся.
Афанасий кивнул.
-- Помогу!
Пока шли по неровному асфальту, Людмила рассказывала о своем житье-бытье. Был муж — да умер. Сын в армии служит. В чемодан Зинаида Ивановна, которая живет в райцентре, вещи сложила: тут для неё самой кое-какие обновки есть и для сына найдутся. Бизнесмен из Китая товар по дешевке продавал. Зинаида Ивановна и припасла на всех...
Дом Людмилы стоял на отшибе — одноэтажный, из потемневшего от времени бруса, с резными наличниками на окнах. К дому примыкал земельный участок, где теснились два сарая, дровяник и курятник. Особо выделялась бревенчатая баня с трубой на крыше.
Из будки выскочила собака и грозно залаяла на незнакомца. Но как-то быстро сникла и полезла назад в будку.
Афанасий затащил чемодан на крыльцо.
-- Фух! Увозная поклажа! - Он провел рукой по лбу, смахивая капли пота. - Передавай от меня Зинаиде Ивановне поклон за ее труды. В другой раз пусть чемодан побольше выберет да и сама его прёт.
-- Ох, Афанасюшка, горемыка ты мой, так неловко, что умаяла тебя. Давай хоть чаем тебя напою. Или, - Людмила заглянула ему в глаза, — ты ж, наверное, голоден? Дак я ужин на стол живо соберу.
Афанасий не стал возражать.
-- Почему бы и нет? Пойдем вместе чаевничать!
Пока гость умывался, добросовестная хозяйка подогрела картофельное пюре. На отдельную тарелку положила вареную курицу, из банки выловила солёные огурчики. Бутылку «Белой березки» лишь покрутила в руках — выставлять на стол не решилась.
Афанасий, войдя в комнату, окинул взглядом угощения и улыбнулся. Людмила между тем приметила, что его улыбка дрогнула, а в глазах мелькнула тень какой-то давней печали.
-- Выпить-то не желаешь? - спросила она.
Афанасий вздохнул.
-- Непьющий я.
Он в задумчивости пригладил мокрые волосы.
-- Тут такое дело, - начал он, замявшись. - Организм у меня с капризами. Картошку, понимаешь, не принимает. На веранде кастрюля с кашей стоит… Я бы кашей поужинал.
Людмила опешила:
-- Кастрюля с кашей? Это которую я для Борьки, кабанчика моего, оставила? Она ж заскорузла вся… Да ты чё, смеёшсь?
Афанасий развел руками:
-- Не смеюсь я. Такой вот я… с причудой!
Так и вышло: за разговорами про жизнь хозяйка поужинала курочкой с пюре и пригубила стопочку, а Афанасий неторопливо доел засохлую кашу. Даже от компота отказался — пил только воду и чай.
-- Ну дык ты точно не женат, Афанасюшка? - допытывалась Людмила, завлекаючи поводя глазками.
-- Точно! - улыбался он в ответ.
-- И чего это такой ценный экземпляр зазря пропадает? Не надоело по земле-то ходить, словно перекати-поле какой? Не пора ли осесть где-то? - она слегка подтолкнула гостя локтем, не скрывая игривого настроения.
-- Еще малость похожу и тогда уж осяду, - усмехнулся Афанасий. - Степь ваша мне понравилась. Вид такой… будто сам Бог её расписывал.
Из-за стола встали за полночь. Людмила досадовала, что не затопила заранее баню, а то бы помыла гостя, как полагается, да веником похлопала. Она отвела Афанасия в ванную комнату.
-- Полотенце чистое на вешалке, мыльце я новое положила… Коли спину потереть приспичит — так зови! не стыдись! - рассмеялась она, прежде чем закрыть дверь.
Афанасий вышел из ванной в длинной холщовой рубахе, которую вместе с полотенцем выдала ему заботливая хозяйка.
-- Эх, хорошо-то как! - Он неспешно, с наслаждением потянулся.
Людмила провела пальчиками по рукаву его рубахи.
-- Где постелить-то тебе?
Лицо Афанасия сделалось серьезным. Взгляд скользнул в сторону коридора.
-- В комнате, где образа — можно? - спросил он.
-- Это комната Серёжи, сына моего... - Людмила притихла, затем кивнула. - Да, конечно, можно.
Не спалось. Приятный вечер с приятным человеком всколыхнул внутри что-то забытое — огонь в груди, дрожь в пальцах, горячее дыхание и нежные прикосновения рук. Людмила переворачивалась с боку на бок, ругая себя за робость. Ведь можно было сказать, что укладывать гостя в комнате сына — скверная примета, что придется ложиться вместе… А дальше — как Бог даст...
Она встала с кровати и босиком, в одной сорочке, подкралась к двери серёжиной комнаты. От пола в коридоре тянуло холодом. Пахло сухими травами. Людмила осторожно надавила на ручку...
Афанасий в холщовой рубахе стоял на коленях перед иконой Николая Чудотворца. Мягкий свет лампадки падал на лик святого.
-- Господи Боже наш, еже согреших во дне сем словом, делом и помышлением, яко благ и человеколюбец, прости ми… - шептал Афанасий, осеняя себя крестным знамением. Он склонялся в поклоне снова и снова, голос его звучал ровно, почти беззвучно, но в ночной тиши каждое слово отчетливо доносилось до Людмилы.
Она невольно перекрестилась, задержав дыхание, и прикрыла дверь.
На цыпочках, беззвучно, вернулась в свою комнату. Сердце билось неровно, мысли путались. «Странный он, - думала Людмила. - Но такой хороший... и с причудой». Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. А сон всё не шёл.
