10

Политический хаос, накрывший Европу к весне 1712 года, с невероятной жадностью пожирал людей и деньги. Война за испанское наследство тянулась одиннадцать лет — с тех самых пор, как в ноябре 1700 года угас болезненный и бездетный король Испании Карл II из династии Габсбургов. Огромная держава, включавшая в себя часть Италии, Южные Нидерланды и бескрайние колонии на американском континенте, осталась без хозяина.

Французский правитель Людовик XIV, получивший великолепное прозвище «Король-солнце», вознамерился усадить на пустующий трон своего внука.

Возможное усиление Франции встревожило соседние государства. Англия, Голландия и Священная Римская империя со столицей в Вене сплотились в Великий альянс с намерением не допустить союза Франции и Испании. Дипломатические усилия закончились безрезультатно, уступив место боевым действиям летом 1701 года. Мирная жизнь покинула Старый Свет. Война принялась нещадно сокрушать монаршие дома, казавшиеся прежде незыблемыми и вечными.

Между тем затянувшийся конфликт истощал казну и силы главных политических заправил. Короли и принцы, утомленные бесконечными походами, всё больше тосковали по прелестям спокойного царствования в собственных уделах.

Перемены в бурном круговороте событий наметились в 1711 году, когда австрийский дом Габсбургов постигла тяжелая утрата: черная оспа свела в могилу 32-летнего императора Иосифа I. Власть перешла к его брату — амбициозному эрцгерцогу Карлу. Вместе с горностаевой мантией покойного монарха он унаследовал земли Священной Римской империи: Австрию, Богемию, Венгрию, Трансильванию, — а в придачу был избран верховным сюзереном мелких немецких княжеств.

Честолюбивый Карл смекнул: если к блистательному наследству, полученному от Иосифа, прибавить Мадрид с его боевыми галеонами, приспособленными под переправку сокровищ из Америки, он станет самым могущественным человеком на земле, и тогда вновь возродится во всем величии потускневшая от времени империя рода Габсбургов. Его претензии на испанское наследство вспыхнули с новой силой.

Однако вчерашние союзники — англичане и голландцы — посчитали неприемлемым усиление Австрии за счет осиротевших владений. Сепаратный мир между Лондоном и Парижем (за спиной Вены) становился всё более осязаем.

В этой европейской круговерти курфюрст Максимилиан II Эмануэль, некогда блестящий правитель Баварии, оказался на обочине большой политики. Он сделал ставку на французскую лилию Людовика XIV — и просчитался. После военной катастрофы при Гохштедте в августе 1704 года, когда английский герцог Мальборо и австрийский принц Евгений Савойский разметали франко-баварские полки, курфюрст лишился своей вотчины: Баварию оккупировали австрийские войска. Максимилиан пустился в скитания по чужим землям, подобно странствующему рыцарю из старых романов.

Габсбурги вычеркнули его из числа законных государей, а в официальных бумагах из Вены его имя стало сопровождаться клеймом «мятежник».

Курфюрст, однако, сдаваться не желал. Остатки его разбитой армии методично прирастали авантюристами всех мастей, видевших превосходный способ разбогатеть в результате военной неразберихи. Баварский барон фон Райхенхольц оказался для них замечательной мишенью. Встав под знамена Габсбургов, он обрел незавидное прозвище клятвопреступника, а сундук с дукатами, присланный ему императором Карлом для подавления мятежей и спешной вербовки рекрутов, превратился в заманчивую наживку для отчаянных бродяг, которых сумел собрать под свое начало старый вояка Вильгельм фон Шёнборн...

— Слушайте мои приказы! На штурм! Вперед! Золото ждет вас в сундуках Райхенхольца!

Дым от взрыва петарды еще не успел осесть, а сквозь обломки разлетевшихся ворот во внутренний двор крепости уже хлынули нетерпеливые хищники.

Оборона замка рассыпалась в прах. Полтора десятка крестьян и ремесленников из земского ополчения застыли в оцепенении. Свирепый вид грязных мужиков, вопящих проклятия на непонятных языках, парализовал их волю.

Лишь один из ополченцев, молодой помощник мельника, ударом топора разнес голову налетевшему на него гасконцу в красном плаще... но тут же и сам рухнул под ударами тесаков подоспевших солдат. Остатки гарнизона побросали оружие и в ужасе отхлынули в дальний угол двора, выставив вперед седовласого знатока европейских наречий — молить о пощаде.

Парадный зал, в котором семья барона встречала незваных гостей, олицетворял прежнее величие фамилии Райхенхольц. Прежнее величие… превратившееся в мрачный склеп: высокие стрельчатые окна едва пропускали блеклый свет; на стенах, покрытых выцветшими гобеленами с изображениями сцен охоты, плясали зловещие тени от догорающего в камине пламени; длинный стол, за которым удалые германские рыцари пировали после походов, был абсолютно пуст.

Глава семейства сидел в дубовом кресле, откинувшись на жесткое резное изголовье. Его камзол был разорван на груди, бархатные штаны пропитаны кровью. Рядом с хозяином замка, бледная и величественная, как статуя Галатеи, замерла баронесса, прижимавшая к себе одиннадцатилетнего сына. Мальчика била дрожь. Он заставлял себя смотреть на приближающегося человека в перепачканной военной форме, как кролик смотрит на удава, не в силах отвернуться или убежать; глаза мальчишки были полны страха. Пожилая, седеющая служанка в белом чепчике, забившись в угол, неистово молилась и нервными, резкими движениями перебирала деревянные четки.

Лишь старший сын барона, красивый юноша с длинными вьющимися волосами, нашел в себе силы сделать шаг вперед — навстречу неприятелю. Его пальцы сжимали изящную шпагу с позолоченной гардой — абсолютно нелепую игрушку против тяжелых солдатских клинков.

Лейтенант Доллингер неспешно ступал по каменному полу. Каждый его шаг гулко отдавался в нависшей тишине. Двое солдат-французов с обнаженными палашами остались у входных дверей. Длинноствольный пистолет лейтенанта смотрел в сторону юноши.

— Опустите оружие, молодой человек. — Доллингер чуть заметно улыбнулся уголками губ. — Не стоит искушать судьбу. Вы правда думаете, что сможете перебить сейчас всех своих врагов? Нас тут трое, а во дворе томятся в безделье еще тридцать солдат. Они очень сердиты, потому что в бою погиб наш любимый командир... Вам совсем безразлична жизнь вашей матушки?

— Йозеф... - послышался глухой голос барона. — Опусти клинок... Мы проиграли этот бой.

— Ваша милость, давайте сбережем время, — Доллингер негромко, но отчетливо выговаривал каждое слово. — Имперское золото — где оно? Где сундук, который прислал вам император Карл?

— Из Вены прислали лишь обещания, лейтенант. Деньги так и не прибыли. Вы напрасно старались, когда крушили мои ворота.

— У меня другие сведения, — ответил он и просунул дуло пистолета между окровавленными пальцами барона. — Сделайте подарок своему законному повелителю — отдайте дукаты добровольно, и наш славный курфюрст Максимилиан простит вашу измену.

— Золота нет… Передайте курфюрсту.

— Боже мой, Людвиг! — воскликнула баронесса. Она едва не бросилась к супругу, но силой воли сдержала порыв, и только заблестевшие от слез глаза выдавали ее отчаяние. Руки баронессы обхватили плечи младшего сына. — Хартмут, не пугайся! Папа просто уснул.

— Сударыня, ваш супруг без сознания… Мне очень жаль, но за него придется ответить вам. Я вынужден повторить вопрос: где имперский сундук?

Баронесса молчала. Ее подбородок дрожал, но взгляд сделался горящим и яростным. Пальцы женщины так сильно сжали плечи Хартмута, что мальчик не удержался и расплакался, уткнув лицо в парчовое платье матери.

— Сударыня, извините... Я буду считать до трех… — Он медленно опустил ствол, направив его на спину ребенка. — Итак: один... два…

— Стойте! Хватит! — голос Йозефа со звоном разлетелся по залу.

— Не трогайте их, — уже тише произнес Йозеф. — Я знаю, где золото. Я укажу вам тайник.

Позолоченная шпага со звуком, похожим на стон, выпала из его руки и покатилась по каменному полу.

Доллингер с любопытством смотрел на юношу. Его тактика принесла хорошие плоды: без долгих пыток и шумных угроз удалось отыскать слабое звено в отчаянной немоте Райхенхольцев. Пылкий молодой человек жаждал спасения родителей и брата за счет денег совершенно чуждого ему австрийского правителя Карла VI. Его желание было вполне разумным.

— Я слушаю вас, молодой человек, — ровно ответил лейтенант.

— Сначала вы пообещаете мне... — Йозеф старался говорить твердо, хотя его голос срывался от волнения. — Сначала вы дадите слово офицера, что оставите в живых всех, кто находится в замке: мою семью, слуг и ополченцев во дворе. Вы заберете дукаты и уйдете.

— Даю вам слово баварского офицера, — Доллингер сдержанно прижал ладонь к груди. — Курфюрсту нужны австрийские дукаты, а не жизни ваших близких. Я не причиню вам никакого вреда.

- Жак, за мной!

В малой комнате Йозеф подошел к висевшему между окон портрету пожилого кавалера в стальных латах, но без шлема — в пышном аллонжевом парике. Юноша аккуратно потянул за край тяжелой рамы. Холст отошел в сторону, открывая нишу в каменной кладке. Из темноты выступил окованный железом сундучок с остатками надломленных сургучных печатей. Солдат-француз ухватился за боковые кольца и с кряхтением вытянул из тайника тяжелую ношу.

Когда они вернулись в зал, служанка накладывала повязку на рану барона. Как смог заметить Доллингер, повязкой служили обрывки женской нижней юбки. Баронесса стояла на том же месте — будто приросла к каменным плитам. Маленький Хартмут исчез, а часовой у двери, засунув палаш в ножны, крутил в руках

невесть откуда взявшуюся изящную табакерку.

Жак со стуком опустил сундук на стол. Доллингер, отложив пистолет, обеими руками рванул крышку, и полумрак парадного зала прорезало желтое сияние. Свет из окна заиграл на гранях новеньких дукатов.

- C'est divin ! C'est la meilleure chose que j'aie jamais vue de ma vie !

— Барону требуется помощь. Отдайте лекарю его награду. — Он усмехнулся. — Только — условие! Сударыня, вы сами должны поднять эту штуковину с пола. Иначе — никак нельзя! — Доллингер неожиданного громко рассмеялся и изобразил поклон. — А нам пора! Пока не подоспели ваши друзья-австрийцы, нам лучше удалиться отсюда. Желаю вам приятно провести остатки вечера.

— Йозеф, прошу: запомни его. - Женщина всхлипнула. - Просто запомни этого человека. Пусть он когда-нибудь ответит за свои оскорбления… и за боль твоего отца. Господь все видит... Этот человек не должен жить!

- Сударыня, вы что-то сказали?

- Где ваш младший сын?

- Я дал слово офицера, что не причиню вреда вашей семье. Я сдержу моё обещание. - Доллингер пожал плечами. - Но мои солдаты ничего не обещали… Где ваш младший сын?

- Вы — поставьте сундук и откройте двери, - приказал он, переходя на французский язык.

- Tuez-les !

Когда двери снова закрылись, Доллингер прижался к ним спиной, не в силах идти дальше, во двор, где толпились его бойцы и ополченцы барона. Золото оставалось в зале… но вернуться и забрать его Доллингер был не в силах. Звериное чутье шептало изнутри, что отданный им роковой приказ перевернет его дальнейшую жизнь. Он стоял в сыром, холодном коридоре, закрыв глаза, и слушал.

Лязг металла, крики жертв и французские проклятия — всё смешалось в его голове...

Он стоял и мысленно молился. Он знал, что в эти самые минуты превращается в военного преступника и страх перед наказанием будет годами преследовать его.

Не знал он другого: не знал, что в зале, только что покинутом им, за гобеленовой сценой охоты на кабана, сжимая в кулачке матушкин платок, задыхается от безмолвного ужаса маленький Хартмут, для которого этот мартовский день навсегда разделит жизнь на «до» и «после».

Политика — она столь же причудлива и капризна, как избалованная девица. Разглядеть в туманной перспективе последствия усилий, предпринятых властолюбивыми правителями для достижения заманчивых целей, пыжатся сотни умов. Но только единицы особо тонких провидцев способны узреть верные ответы за много лет до развязки причудливых политических хитросплетений. Остальные оправдывают свои ошибки словами: "Я думал, что будет так, но кто же мог предположить, что будет вот эдак ...", — а дальше следует унылое оправдание отсутствия нужного чутья.

Не пушки, не шпаги и даже не геройская удаль солдат, а лишь росчерк пера под Раштаттским мирным договором 1714 года перебросил курфюрста Максимилиана из испанских Нидерландов в родную Баварию. Священная Римская империя, подобно карточному игроку, сгребла со стола новые козыри в виде Милана, Неаполя и Сардинии, вернув Баварию её прежнему хозяину по настоянию Людовика XIV.

Залы Нимфенбурга тонули в золоте, бархате и улыбках. Максимилиан II восседал в кресле под балдахином, милостиво принимая поздравления. Обер-гофмаршал граф фон Тёрринг, затянутый в мундир, сухим голосом выкликивал очередное имя. Лица дворян, преклонявших колени перед троном, сменяли друг друга: одни искренне радовались возвращению господина, другие — прятали глаза, стараясь сделаться как можно незаметнее, потому что недавнее сотрудничество с австрийскими оккупантами еще висело над ними в виде незримого, но очень колкого кинжала.

Фон Тёрринг, до тонкостей знавший историю каждого семейства, искусно расставлял акценты — его голос медово звучал для старых соратников и леденел при появлении перебежчиков, а маршальский жезл как бы ненароком поворачивался острием в сторону провинившегося вассала.

Когда поток разодетых царедворцев иссяк, граф сделал паузу, бросив взгляд на раскрытую ленную книгу, и его монотонный доклад сменился замешательством. Он бросил вопросительный взгляд на курфюрста, словно сомневаясь, стоит ли называть следующее имя. Максимилиан нетерпеливо повёл выбритым подбородком, что означало: закончим поскорее церемонию и перейдем к накрытым столам.

— Барон Хартмут фон Райхенхольц!

Двери распахнулись, и на пороге появился одетый в чёрный камзол подросток. Ослепленный на секунду блеском толпившихся тут людей, он вскинул голову и уверенными шагами двинулся через зал. Его суконная одежда, лишённая кружев и шитья, казалась чернильным пятном на пиршестве роскоши.

— Ваше высочество, я пришёл просить не о милостях. Я знаю, что моя семья провинилась перед вами… Я пришёл просить о правосудии.

— О каком правосудии речь? - с показным безразличием спросил курфюрст.

— Дело касается лейтенанта Доллингера, - принялся объяснять Хартмут, опустив глаза. - Три года назад он штурмовал замок моего отца. Он хотел отыскать дукаты, которые прислал из Вены император Карл VI. Мой брат Йозеф отдал золото в обмен на обещание, что солдаты не тронут нашу семью. Доллингер дал слово баварского офицера — и нарушил его. Он увёз золото, а мои родители и старший брат были зарублены французскими пехотинцами по его приказу. Ваше высочество, я прошу найти Доллингера и судить.

По рядам придворных прокатился сдержанный шёпот. Красивый мальчик из опального семейства нарушил придворные правила, и как поступит курфюрст, только что вернувшийся из изгнания, не мог предсказать никто.

— Доллингер… — произнёс он, припоминая. — Офицер из отряда капитана фон Шёнборна? Мой верный товарищ погиб как раз в тот день, во время штурма. Не твой ли отец послал ему роковую пулю?

— А кто же тогда?

— Это был лейтенант Доллингер… Он застрелил своего командира в спину.

— Доллингер застрелил своего командира? Ты обвиняешь офицера в убийстве командира? Это…. — курфюрст усиленно подыскивал нужные слова, — требует доказательств… и расследования.

— Ваше высочество, у меня есть свидетели. Два бойца из отряда фон Шёнборна. Пусть они скажут.

— Как твое имя, барон фон Райхенхольц?

— Четырнадцать.

— Граф, подготовьте на завтра встречу с Хартмутом и его свидетелями… А на сегодня — всё! Пора переходить в обеденный зал.

— Его высочество курфюрст Максимилиан II Эмануэль приглашает всех к праздничной трапезе!

Правитель величественно прошествовал к выходу из парадного зала. Придворные, зашелестев парчой и накрахмаленными кружевами, последовали за ним.

Хартмут обернулся. Зал быстро пустел, а он не понимал, что ему делать и куда деваться. Следовать вместе со всеми за угощениями даже не шло ему в голову. Он отошел к окну и замер тут в ожидании. У противоположной стены перетаптывались двое слуг в белокурых париках. Их любопытные взгляды то и дело скользили по неудачливому просителю.

— Барон фон Райхенхольц, — произнёс он сдержанно, — Его высочество распорядились, чтобы завтра в десять часов утра вы явились во дворец вместе с воинами из отряда капитана фон Шёнборна. Вас будет ожидать обер-секретарь господин фон Унертль в малом приёмном зале. Прошу не опаздывать.

Хартмут кивнул. Чиновник внимательно осмотрел юношу с головы до ног, повернулся и, не сказав больше ни слова, удалился.

Малый зал Нимфенбурга был лишён украшений: ни гобеленов, ни позолоты — только длинный стол, покрытый зелёным сукном, и тяжёлые дубовые стулья. На стене висели ландкарты — с аккуратными пометками границ и маршрутов. В углу мерно тикали часы, запрятанные в черный лакированный корпус, и их ровный стук задавал ритм разговору, в котором не было места торжественности.

В торце стола расположился обер-секретарь Франц фон Унертль, прямой и собранный, в парике и темном камзоле с изысканной вышивкой. Рядом, чуть склонившись над столом, сидел Штольц — тот самый сухощавый чиновник, что вчера выходил к Хартмуту с поручением. Перед ним лежали листы бумаги, заточенное перо и чернильница.

— Меня зовут Каспар Тышлер. Я сам из Нюрнберга. Я там работал плотником. У меня была жена и две дочки. В 1705 году я участвовал в восстании против австрийцев. В декабре, под Зендлингом, меня схватили, избили… Тогда много наших погибло… Потом я сбежал в Голландию. Там провел семь лет. Когда господин фон Шёнборн стал собирать людей, чтобы двинуться в Баварию за австрийскими деньгами, я пошел с ним. Я хотел заработать денег и вернуться к семье …

Фон Унертль слушал, не перебивая. Время от времени его взгляд перемещался с мрачного, заросшего щетиной лица Тышлера на пустой рукав кафтана, заколотый на плече бывшего плотника. Любая мелочь в рассказе участника штурма могла иметь значение. Но записывать все подряд воспоминания неотесанного мужика он не считал разумным — особенно о восстании в далеком уже 1705 году.

— Этот самый Доллингер, лейтенант, приказал мне нести петарду к воротам. Он обещал мне и всем другим, кто нес петарду, три доли из денег барона. - Тышлер повёл левым плечом — пустой рукав качнулся. — Петарда была такая тяжелая — мы вчетвером тащили её. Мы прошли, наверное, полпути, когда в меня попала пуля — со стены прилетела. Я упал…

— Так, вы были ранены на полпути от бруствера до ворот… И что дальше? Вы отошли назад?

— Никак нет, господин обер-секретарь. Я не мог подняться, я остался лежать на дороге. Поэтому я видел совершенно точно, как лейтенант выстрелил в спину нашего командира… Это в тот момент, когда петарда взорвалась и ворота разлетелись.

— Никак нет! Руку мне отсек австриец в битве при Денене. Я был еще слаб после первого ранения. Не уберегся... Господин Пети очень помог мне в госпитале Камбре...

Умный и ловкий политический игрок, умело ладивший с враждующими лагерями в период многолетней Войны за испанское наследство, фон Унертль пристально вглядывался в лицо искалеченного солдата, пытаясь отыскать следы какого-либо лукавства. Но Тышлер говорил просто и искренне, хотя и обиженно:

— Когда лейтенант Доллингер стал делить австрийские дукаты, он мне не дал ничего. Я лежал там на дороге, пока меня не подобрали ополченцы господина барона. Доллингер бросил меня и ушел с отрядом. Господин капитан так не сделал бы. Кроме меня, еще трое раненых было. Ополченцы нас перевязали и покормили. Один был ранен в живот, он потом умер…

Штольц выводил аккуратные строчки: буковка к буковке — как будто нанизывал бисер на нитку, чтобы украсить шею привередливой красавицы. На листах бумаги последовательно излагалась суть злополучных событий, унесших в могилу семью маленького Хартмута.

— Сколько дукатов было в сундуке? - спросил фон Унертль, прищурившись.

— Да, хорошо, что вы спросили. Я посчитал: лейтенант отложил половину в мешок. Он сказал: эти деньги для сиятельства курфюрста. Пятьдесят дукатов взял себе. Наших двадцать шесть человек — восемнадцать дукатов каждый получил. А два француза, которые убили семью барона, каждый получил двадцать пять дукатов. Семь дукатов лейтенант оставил для раненых — отдал господину Ламму, это старший был у ландмилиции в крепости. Я получил восемнадцать. Лейтенант обещал пятьдесят четыре. Он обманул. Я работу сделал: я петарду принес до дверей. Лейтенант убежал и не взорвал ее. Когда господин капитан стал стрелять из пушки, лейтенант сидел под арестом. Но затем он стал главный в нашем отряде, когда капитан умер.

— Пять дукатов я отправил родителям. Три дуката я потратил на ткань и сапоги. Из ткани я заказал новый кафтан, потому что мой порвался. Еще я пошел в bordello...

Напольные часы гулко отсчитали 12 ударов. Горькие жалобы юного барона и его бывших противников, которые три года назад были готовы разнести родовое гнездо Райхенхольцев в поисках золота, слились воедино и лежали теперь на зеленом сукне в форме бисерных буковок с игривыми завитушками. Война перемешала, перекрутила судьбы тысяч людей, зачастую превращая врагов в друзей, а друзей — во врагов.

Фон Унертль казенным тоном попрощался с просителями, велев им задержаться в Нимфенбурге до особого распоряжения, и Штольц отправился расселять их по гостевым комнатам.

Оставшись один, обер-секретарь стянул с головы парик и дважды прочитал текст показаний.

Служба двум враждующим господам — императору Священной Римской империи и курфюрсту Баварии — делала уязвимой позиции Унертля при нынешнем дворе. Любой из придворных мог напомнить Максимилиану о чрезмерном усердии его обер-секретаря после подавления баварского восстания, о котором упоминал незадачливый плотник. Франц фон Унертль, войдя в состав следственной комиссии, лично присутствовал при пытках и казни зачинщиков.

Дело Доллингера подвернулось очень кстати. Жадный идиот не только застрелил командира при свидетеле, он додумался украсть золото своего властителя и наверняка считал себя самым ловким мерзавцем на свете.

Унертль крутил в голове фразы доклада для курфюрста — о необходимости создания секретной службы, которой будет позволительно карать предателей типа Доллингера и пресекать кляузы зловредных дворянчиков, коли тем вздумается порочить людей, преданных Его высочеству.

Он провёл пальцем по строчкам, будто проверяя, не рассыпятся ли чернила. Каждая буква здесь была кирпичиком в стене, которую он намерился возвести из событий, дат, имён. Если выстроить их верно, эта стена укроет его от старых ошибок и станет фундаментом для новой власти.

Унертль достал чистый лист и вывел на нем твёрдым почерком: «Его Высочеству курфюрсту Максимилиану II Эмануэлю, от тайного советника Франца фон Унертля».

Дальше шли сухие строки — выжимки из незатейливых рассказов Тышлера и Карузо. Унертль взвешивал каждое слово. Идея создания секретного ведомства должна появиться не как просьба, а как логичный вывод из фактов: «Ввиду множественности злоупотреблений и сложности проверки показаний силами действующей канцелярии, усматривается необходимость учреждения особой службы, подотчётной непосредственно Вашему Высочеству».

Сады Нимфенбурга тонули в ранних сумерках. Где‑то в дальних комнатах устраивались на ночлег Хартмут, Каспар и Джузеппе — каждый со своей обидой, своей правдой и своим ожиданием. А здесь, в малом зале, их жалобные истории превращались в орудие для придворной карьеры.

Унертль надел парик и аккуратно расправил камзол. Его доклад уже завтра ляжет на стол Максимилиана. И если план сработает… пусть тогда хоть кто‑нибудь попробует напомнить про 1705 год, про восстание, пытки и прочий вздор. У него будет не только путаное прошлое, требующее объяснений и оправданий, а ещё и будущее… весьма крепкое будущее.