Глава 10

Данная глава ещё не закончена.

Её завершающая часть будет написана немного позже.

Действие перенесется в 1714 год -

когда курфрюрст Максимилиан вернулся в Баварию

после заключения мирного договора

Политический хаос, накрывший Европу к весне 1712 года, с невероятной жадностью пожирал людей и деньги. Война за испанское наследство тянулась одиннадцать лет — с тех самых пор, как в ноябре 1700 года угас болезненный и бездетный король Испании Карл II из династии Габсбургов. Огромная держава, включавшая в себя часть Италии, Южные Нидерланды и бескрайние колонии на американском континенте, осталась без хозяина.

Французский правитель Людовик XIV, получивший великолепное прозвище «Король-солнце», вознамерился усадить на пустующий трон своего внука. Но идея Людовика пришлась по душе не всем.

Англия, Голландия и Священная Римская империя со столицей в Вене сплотились в Великий альянс с намерением не допустить союза Франции и Испании. Дипломатические усилия закончились безрезультатно, уступив место боевым действиям летом 1701 года. Мирная жизнь покинула Старый Свет. Война принялась нещадно сокрушать монаршие дома, казавшиеся прежде незыблемыми и вечными.

Между тем затянувшийся конфликт истощал казну и силы главных политических игроков. Короли и принцы, утомленные бесконечными походами, всё больше тосковали по прелестям спокойного царствования в собственных уделах.

Перемены в бурном круговороте событий наметились в 1711 году, когда австрийский дом Габсбургов постигла тяжелая утрата: черная оспа свела в могилу 32-летнего императора Иосифа I. Власть перешла к его брату — амбициозному эрцгерцогу Карлу. Вместе с горностаевой мантией покойного монарха он унаследовал земли Священной Римской империи: Австрию, Богемию, Венгрию, Трансильванию, — а в придачу был избран верховным сюзереном нескольких немецких княжеств.

Честолюбивый Карл смекнул: если к блистательному наследству, полученному от Иосифа, прибавить Мадрид с его боевыми галеонами, приспособленными под переправку сокровищ из Америки, он станет самым могущественным человеком на земле, и тогда вновь возродится во всем величии потускневшая от времени империя рода Габсбургов. Его претензии на испанское наследство вспыхнули с новой силой.

Однако вчерашние союзники — англичане и голландцы — посчитали неприемлемым усиление Австрии за счет осиротевших владений. Сепаратный мир между Лондоном и Парижем (за спиной Вены) становился всё более осязаем.

В этой европейской круговерти курфюрст Максимилиан II Эмануэль, некогда блестящий правитель Баварии, оказался на обочине большой политики. Он сделал ставку на французскую лилию Людовика XIV — и просчитался. После военной катастрофы при Гохштедте в августе 1704 года, когда английский герцог Мальборо и австрийский принц Евгений Савойский разметали франко-баварские полки, курфюрст лишился своей вотчины: Баварию оккупировали австрийские войска. Максимилиан пустился в скитания по чужим землям, подобно странствующему рыцарю из старых романов.

Габсбурги вычеркнули его из числа законных государей, а в официальных бумагах из Вены его стало сопровождаться клеймом «мятежник».

Курфюрст, однако, сдаваться не желал. Остатки его разбитой армии методично прирастали авантюристами всех мастей, видевших превосходный способ разбогатеть в результате военной неразберихи. Баварский барон фон Райхенхольц оказался для них замечательной мишенью. Встав под знамена Габсбургов, он обрел незавидное прозвище клятвопреступника, а сундук с дукатами, присланный ему императором Карлом для подавления мятежей и спешной вербовки рекрутов, превратился в заманчивую наживку для отчаянных бродяг, которых сумел собрать под свое начало старый вояка Вильгельм фон Шёнборн...

Когда тело капитана повалилось на булыжники рядом с мертвым канониром, разгоряченный, раскрасневшийся, перепачканный грязью и кровью лейтенант Доллингер, вобрав в себя как можно больше воздуха, заорал, перекрывая грохот мушкетных выстрелов:

— Слушайте мои приказы! На штурм! Вперед! Золото ждет вас в сундуках Райхенхольца!

Дым от взрыва петарды еще не успел осесть, а сквозь обломки разлетевшихся ворот во внутренний двор крепости уже хлынули нетерпеливые наемники.

Оборона замка рассыпалась в прах. Полтора десятка крестьян и ремесленников из земского ополчения, одетых в потертые куртки вместо стальных лат, застыли в оцепенении. Свирепый вид ворвавшихся хищников, вопящих проклятия на непонятных языках, парализовал их волю.

Лишь один из ополченцев, молодой помощник мельника, ударом топора разнес голову налетевшему на него гасконцу в красном плаще... но тут же и сам рухнул под ударами тесаков подоспевших солдат. Остатки гарнизона побросали оружие и в ужасе отхлынули в дальний угол двора, выставив вперед седовласого знатока европейских наречий — молить о пощаде.

Парадный зал, в котором семья барона встречала незваных гостей, олицетворял прежнее величие фамилии Райхенхольц. Прежнее величие… превратившееся в мрачный склеп: высокие стрельчатые окна едва пропускали блеклый свет; на стенах, покрытых выцветшими гобеленами с изображениями сцен охоты, плясали зловещие тени от догорающего в камине пламени; длинный стол, за которым удалые германские рыцари пировали после походов, был абсолютно пуст.

Глава семейства сидел в дубовом кресле, откинувшись на жесткое резное изголовье. Его камзол был разорван на груди, бархатные штаны пропитаны кровью. Рядом с хозяином замка, бледная и величественная, как статуя Галатеи, замерла баронесса, прижимавшая к себе двенадцатилетнего сына. Мальчика била дрожь. Он заставлял себя смотреть на приближающегося человека в перепачканной военной форме, как кролик смотрит на удава, не в силах отвернуться или убежать; глаза мальчишки были полны страха. Пожилая, седеющая служанка, забившись в угол, неистово молилась и нервными, резкими движениями перебирала деревянные четки.

Лишь старший сын барона, красивый юноша с длинными вьющимися волосами, нашел в себе силы сделать шаг вперед — навстречу неприятелю. Его пальцы сжимали изящную шпагу с позолоченной гардой — абсолютно нелепую игрушку против тяжелых солдатских клинков.

Лейтенант Доллингер неспешно ступал по каменному полу. Каждый его шаг гулко отдавался в нависшей тишине. Двое солдат-французов с обнаженными палашами остались у входных дверей. Длинноствольный пистолет лейтенанта смотрел в сторону юноши.

— Опустите оружие, молодой человек. — Доллингер чуть заметно улыбнулся уголками губ. — Не стоит искушать судьбу. Вы правда думаете, что сможете перебить сейчас всех своих врагов? Нас тут трое, а во дворе томятся в безделье еще тридцать солдат. Они очень сердиты, потому что в бою погиб наш любимый командир... Вам совсем безразлична жизнь вашей матушки?

Юноша пригнул голову, не сводя колючих глаз с подошедшего неприятеля. Острие его шпаги едва не уперлось в голубой офицерский мундир.

— Франц... - послышался глухой голос барона. — Опусти клинок... Мы проиграли этот бой.

Доллингер кивнул в знак согласия и обернулся к хозяину замка. Он старался держать красивую, безупречную осанку — как на параде, наслаждаясь каждым мигом общения с семьей поверженного врага.

— Ваша милость, давайте сбережем время, — Доллингер негромко, но отчетливо выговаривал каждое слово. — Имперское золото — где оно? Где сундук, который прислал вам император Карл?

Барон прикрыл глаза и положил левую руку на бедро, зажимая рану.

— Из Вены прислали лишь обещания, лейтенант. Деньги так и не прибыли. Вы напрасно старались, когда крушили мои ворота.

Доллингер разочарованно вздохнул.

— У меня другие сведения, — ответил он и просунул дуло пистолета между окровавленными пальцами барона. — Сделайте подарок своему законному повелителю — отдайте дукаты добровольно, и наш славный курфюрст простит вашу измену.

Фон Райхенхольц скривился от нарастающей боли.

— Золота нет… Передайте курфюрсту.

Доллингер надавил...
Барон вскрикнул, и его лицо стало пепельным. Лишь на секунду он открыл глаза, бросив гневный взгляд на своего мучителя, после чего голова хозяина замка бессильно упала на грудь. Он обмяк, потеряв сознание.

— Боже мой, Людвиг! — воскликнула баронесса. Она едва не бросилась к супругу, но силой воли сдержала порыв, и только заблестевшие от слез глаза выдавали ее отчаяние. Руки баронессы обхватили плечи младшего сына. — Хартмут, не пугайся! Папа просто уснул.

Доллингер отступил на шаг. На его лице не было ни злости, ни торжества — лишь холодное, деловое ожидание. Он перевел взгляд на баронессу и мягко, почти с сочувствием, произнес:

— Сударыня, ваш супруг без сознания… Мне очень жаль, но за него придется ответить вам. Я вынужден повторить вопрос: где имперский сундук?

Баронесса молчала. Ее подбородок дрожал, но взгляд сделался горящим и яростным. Пальцы женщины так сильно сжали плечи Хартмута, что мальчик не удержался и расплакался, уткнув лицо в парчовое платье матери.

Доллингер вздохнул, словно огорченный ее упрямством, и медленно поднял пистолет. Черное дуло, перепачканное кровью барона, замерло на уровне светлых локонов, выбивавшихся из-под кружевного фонтанжа несчастной женщины.

— Сударыня, извините... Я буду считать до трех… — Он медленно опустил ствол, направив его на спину ребенка. — Итак: один... два…

— Стойте! Хватит! — голос Франца со звоном разлетелся по залу.

Юноша сделал шаг вперед, заслоняя собой мать и брата. Его лицо горело отчаянной решимостью.

— Не трогайте их, — уже тише произнес Франц. — Я знаю, где золото. Я укажу вам тайник.

Позолоченная шпага со звуком, похожим на стон, выпала из его руки и покатилась по каменному полу.

Доллингер с любопытством смотрел на юношу. Его тактика принесла хорошие плоды: без долгих пыток и шумных угроз удалось отыскать слабое звено в отчаянной немоте Райхенхольцев. Пылкий молодой человек жаждал спасения родителей и брата за счет денег совершенно чуждого ему австрийского правителя Карла VI. Его желание было вполне разумным.

— Я слушаю вас, молодой человек, — ровно ответил лейтенант.

— Сначала вы пообещаете мне... — Франц старался говорить твердо, хотя его голос срывался от волнения. — Сначала вы дадите слово офицера, что оставите в живых всех, кто находится в замке: мою семью, слуг и ополченцев во дворе. Вы заберете дукаты и уйдете.

— Даю вам слово баварского офицера, — Доллингер сдержанно прижал ладонь к груди. — Курфюрсту нужны австрийские дукаты, а не жизни ваших близких. Я не причиню вам никакого вреда.

Франц бросил короткий взгляд на бледное лицо матери и, повернувшись, направился к двери, ведущей в малую гостевую комнату. Лейтенант сделал знак одному из солдат:

- Жак, за мной!

В малой комнате Франц подошел к висевшему между окон портрету пожилого кавалера в стальных латах, но без шлема — в пышном аллонжевом парике. Юноша аккуратно потянул за край тяжелой рамы. Холст отошел в сторону, открывая нишу в каменной кладке. Из темноты выступил окованный железом сундучок с остатками надломленных сургучных печатей. Солдат-француз ухватился за боковые кольца и с кряхтением вытянул из тайника тяжелую ношу.

Когда они вернулись в зал, служанка накладывала повязку на рану барона. Как смог заметить Доллингер, повязкой служили обрывки женской нижней юбки. Баронесса стояла на том же месте — будто приросла к каменным плитам. Маленький Хартмут исчез, а часовой у двери, засунув палаш в ножны, крутил в руках

невесть откуда взявшуюся изящную табакерку.

Жак со стуком опустил сундук на стол. Доллингер, отложив пистолет, обеими руками рванул крышку, и полумрак парадного зала прорезало желтое сияние. Свет из окна заиграл на гранях новеньких дукатов.

Француз, стоявший у дверей, жадно подался вперед, забыв о табакерке. Его товарищ Жак облизал пересохшие губы и воскликнул:

- C'est divin ! C'est la meilleure chose que j'aie jamais vue de ma vie !

Доллингер, кивая головой, ворошил монеты, и те отвечали приятным позвякиванием. В какой-то миг он подхватил один дукат, полюбовался на него, зажав между пальцами, и бросил к ногам баронессы. Золотой кругляк шлепнулся возле кружевных оборок роскошного платья.

— Барону требуется помощь. Отдайте лекарю его награду. — Он усмехнулся. — Только — условие! Сударыня, вы сами должны поднять червонец с пола. Иначе — никак нельзя! — Доллингер неожиданного громко рассмеялся и изобразил поклон. — А нам пора! Пока не подоспели ваши друзья-австрийцы, нам лучше удалиться отсюда. Желаю вам приятно провести остатки вечера.

Солдаты подхватили сундук, готовясь направиться к выходу. Доллингер уже развернулся, чтобы открыть им двери, когда до его цепкого уха долетели пропитанные ненавистью слова баронессы:

— Франц, прошу: запомни его. - Женщина всхлипнула. - Просто запомни этого человека. Пусть он когда-нибудь ответит за свои оскорбления… и за боль твоего отца. Господь все видит... Этот человек не должен жить!

Лейтенант замер. И так стоял почти минуту. Замерли и солдаты. Затем их командир стал медленно поворачиваться назад. В наступившей тишине шорох его подошв казался зловещим и бесконечным.

- Сударыня, вы что-то сказали?

Его взгляд изменился: вместо прежней усмешки в глазах Доллингера поселилась холодная, военная жестокость.

- Где ваш младший сын?

Баронесса судорожно сглотнула, с ужасом осознавая, насколько безумным был ее поступок — бросить вызов надменному грабителю в момент своей полной беспомощности.

- Я дал слово офицера, что не причиню вреда вашей семье. Я сдержу моё обещание. - Доллингер пожал плечами. - Но мои солдаты ничего не обещали… Где ваш младший сын?

Не дождавшись ответа, лейтенант повернулся к выходу.

- Вы — поставьте сундук и откройте двери, - приказал он, переходя на французский язык.

Жак послушно потянул на себя тяжелую дубовую створку. Доллингер шагнул в полумрак коридора. Переступив порог, он на мгновение задержался и негромко, но как окончательный приговор, проговорил:

- Tuez-les !

Когда двери снова закрылись, Доллингер прижался к ним спиной, не в силах идти дальше, во двор, где толпились его бойцы и ополченцы барона. Золото оставалось в зале… но вернуться и забрать его Доллингер был не в силах. Звериное чутье шептало изнутри, что отданный им роковой приказ вскоре перевернет его дальнейшую жизнь. Он стоял в сыром, холодном коридоре, закрыв глаза, и слушал.

Лязг металла, крики жертв и французские проклятия — всё смешалось в его голове...

Он стоял и мысленно молился. Он знал, что в эти самые минуты превращается в военного преступника и страх перед наказанием будет годами преследовать его.

Не знал он другого: не знал, что в зале, только что покинутом им, за гобеленовой сценой охоты на кабана, сжимая в кулачке матушкин платок, задыхается от безмолвного ужаса маленький Хартмут, для которого этот мартовский день навсегда разделит жизнь на «до» и «после».