Холод прохватывал сквозь дырку на спине. Минувшей ночью, на привале, сучок прорвал епанчу, а времени залатать прореху, в которую задувал сырой ветер, так и не выдалось.
Понедавне - дворовый мальчик, а ныне подпоручик Василий Нетребин шел по лесу, выбирая меж елями прогалины пошире. Через каждую сотню шагов останавливался, прислушивался. Лес хранил торжественную тишину, нарушаемую лишь тревожными криками соек. За Нетребиным тащились пять рекрутов и угрюмый капрал — все небритые, в треухах и зипунах. Четвертого дня вышли из слободы — и с тех пор брели, ночуя каждый раз на лапнике вокруг костра.
Шли изначала по суходолу, а как в лес углубились — завьюжило. Нападало снега, который, растаявши, напитал землю черной сыростью. Вышли из слободы с лошадкой и телегой. Куда там! по еловой-то чаще, по корням да овражкам - не проехать. Отправили телегу с молодым рекрутом восвояси. Припасы и прочее, что нужно в дороге, понесли на себе.
Чу! Вроде лай донесся…
-- А ну-ка, разом нишкните! - велел Василий солдатам. Он высунул руку через пройму в епанче и поднял её вверх. - Слушай!
Так и есть! Собака лает. Нашли, значит…
Взору открылась большая поляна, утыканная приземистыми строениями и окруженная со всех сторон вековыми елями. Василий подметил, что поляна — словно блин: круглая да ровная, и нигде нет грязной жижи: земля твердая, утоптанная, хоть пляски пляши. Перед клетями разгуливали куры. Ограды или какой другой изгороди между домами не было - лишь тропинки, протоптанные от двери к двери.
Про этот скит до поры никто ничего не ведал. Двадцать пять приверженцев старой веры явились на Вологодчину из-под Архангельска и вскоре пропали — по слухам, отправились в лес и сгинули насмерть. Как на грех, летом провинция пострадала от засухи, а на Преображение Господне охотники набрели на скит и рассказали о нем в Устюге воеводе. Тот и догадался, кто навлек неурожай: мол, раскольники гневят Господа, а тот карает всю землю, иль того пуще — прячут колдуна, дабы напускал он бед на ревнителей церковной реформы и смущал простой народ своим чародейством.
Воевода доложил губернатору о своей догадке, и вот из Архангельска пришел приказ: отыскать в лесу старообрядческий скит и доставить к розыску колдуна либо чародея, наколикавшего неурожай на всю провинцию.
Разыскать и привести колдуна — это еще ладно. Василий в душе радовался, что не было приказа спалить весь скит целиком.
-- Игнат! - позвал офицер, обернувшись к отряду.
Здоровенный мужик, лицо которого уродовал шрам от удара палашом, грузно подошел к начальнику.
-- Игнат, - повторил Василий, понизив голос, - пусть братцы провиант под дерево сложат. Так? Отдохнем малость, да и двинем до колдуна.
Василий уселся на корягу, подложив под зад рукавицы, откинул капюшон и принялся раскуривать трубку. Он знал, что трубку курит царь. Царя он никогда не видел, зато вдосталь был о нем наслышан. Курил он без удовольствия, постоянно сбиваясь на кашель, но царские привычки, как и царские указы, были для него законом.
Две собаки, учуяв чужаков, заходились лаем. А в остальном — тишина. И ни души не видно. Василий догадывался, что местные жители наперед узнали о приближении царских рекрутов и теперь прятались по избам, рассматривая непрошеных гостей через мутные оконца.
Сунув за пазуху так и не раскуренную трубку, он встал, поднял рукавицы и обернулся к солдатам:
-- За мной! Вперед!
Опираясь на костыль, им навстречу вышел старик. Худое, изможденное лицо. Седая спутанная борода. Блеклые глаза, глубоко запавшие в глазницы. Волосы старика, перевязанные бечёвкой, ложились на воротник тулупа.
-- Доброго здравия, гости честные! - с хрипотцой проговорил старик и отдал гостям поясной поклон. - Проходите в избу, раз пришли. Обиды у нас не встретите.
Василий отвел глаза в сторону. Что ответить на мирные слова? Разве такой старик может быть угрозой государю? Но — приказ есть приказ. И шесть человек у него за спиной смотрят сейчас не только на старовера-раскольника, но и на него, ихнего начальника, и проявить слабину означало бы лишиться офицерского чина.
-- Спаси Христос на добром слове! - приветствовал старика Василий. - Как звать-то тебя по имени?
-- Феофилом крещен, - старовер чуть заметно поклонился.
Василий переступил с ноги на ногу.
-- Феофил, значит… Ну, пусть... Славное имечко... Из каких мест сами будете?
Взгляд старовера был безмятежен. Он смотрел на офицера, как учитель на ученика, который силится решить замысловатую задачку.
-- Из суждальских пределов мы. Да пришла пора — сюда откатились. Леса тут глухие, тихие, Богу молиться сподручнее. А вы, добрые люди, из каких мест пожаловали?
-- Из самого Великого Устюга марш имели. Путь великий, ноги сбили...
Феофил погладил бороду.
-- Устали порядком… - с нотками сожаления произнес он. - Примите ж наше гостеприимство: хлеб, квас да на печи погреться — чем не награда после долгой дороги?
-- Благодарим за ласку, - ответил Василий глухо, - но служба велит нам поспешать...
Он вобрал в себя побольше воздуха и заговорил более твердым голосом:
Василий вобрал в себя побольше воздуха и заговорил, наконец, более твердым голосом:
-- Нам, мил человек, прохлаждаться недосужно. Прибыли мы по приказу, дабы колдуна изловить. По извету, он в вашем ските приют имеет. Укажи нам, где сей вор обретается, мы его возьмем и в тот же час обратно двинем.
Феофил разом выпрямился и скрестил руки на груди. От неловкого движения костыль упал на землю, да так и остался лежать возле ног старика.
-- Христос посреде нас. Есть и будет! - Пальцы Феофила цепко сжали отвороты тулупа. - Чародея не тамо ищете. Встанем вместе на стояние — Господь укажет.
Василий замотал головой. Было ясно, что за так от старовера толку не добиться. Он откинул края епанчи и левой рукой сжал эфес шпаги. Глаза его недобро сверкнули.
-- Прибыл я сюда не лясы точить, а исполнять повеление губернатора. Сам я государев офицер — подпоручик Василий Нетребин. Ведомо нам, что хоронится тут злой еретик, коего нам велено сыскать и допросить, а после в канцелярию доставить.
-- Дак коли нету меж нас колдуна, нет и дела, - попытался возразить старик.
-- Отдавай чернокнижника добром! Слышь?! - всё больше раздражался Василий. - Известен ли тебе царский указ: которые люди вору и государственному преступнику поноровку чинили от неведения или имали от него какие взятки и к суду не привели, велено тем людям чинить жестокое наказание — бить таких кнутом нещадно!
-- Живём по старой вере, трудами да молитвой… - начал было Феофил, но Василий не стал слушать:
-- За ведовство и смуту против царской власти велено того вора представить к допросу. Коли не выдашь его без упрямства — будем поголовный обыск чинить. Все углы перевернём, а укрывателей в железа заковать велю!
-- А ежели мы всем миром пред истинным крестом речённое слово дадим? Что не знаем мы такого колдуна?
-- Так быть тогда розыску! - рубанул Василий. - Велено ж чародеев казнить нещадно. Буде же явится у вас какая кликуша мужеска пола либо женска, то сих велено имать и в канцелярию к допросу с пристрастием представлять.
Голос Василия был тверд, а душа ныла: не хотелось ему чинить розыск. Хотелось просто напугать старика, чтобы тот покорился царскому офицеру.
Старик замолчал на некоторое время. Блеклые глаза его, не моргая, смотрели в небо. Наконец, он тихо спросил:
-- Дозволите ли помолиться? И… получите, что желаете.
Василий не стал возражать:
-- Молитесь. Токмо поживее.
Когда Феофил собрал скитников и поведал им, по какой надобности явились сюда щепотники, по келье побежал тревожный бабий ропот, а мужики стали высказываться по-крутому:
-- Побить сатанинских слуг топорами! Схоронить в болоте подальше от скита!
Феофил лишь качал головой. Он ясно понимал: за этими солдатами придут другие и тогда не будет пощады никому: обитель сожгут дотла, а людей перебьют либо угонят в кандалах.
-- Не так, братья и сёстры, мы поступим, - заговорил он своим особенным, с хрипотцой, голосом. - Господь наш, Всевидящий и Всеслышащий, испытывает ныне наш дух. Не гневом и кровью, а смирением и верой надлежит нам отвечать на сие искушение. Во имя Христа приму я испытания, а вы, чада мои, укрепите сердца свои и будьте стойки в истинной вере.
Женщины запричитали, осознав, что благословенный отец готовится принести себя в жертву. Красавица Олеся, бледная как полотно, упала перед старцем на колени, следом за ней опустились на колени другие скитницы, а потом уже мужики склонились перед наставником своим - кто в поясном поклоне, а кто и в земном, касаясь лбом дощатого пола. Все понимали: если царёвы слуги уведут наставника, назад он уже никогда не вернется.
И тут, неожиданно для всех, слезный плач был нарушен возгласом Дорофеи:
-- Аз! Аз на огнь пойду! Благослови, отче, стати за ны!
Одна из женщин поднялась с колен, крестя себя двумя перстами.
В келье сделалось тихо: скитники будто оцепенели от неожиданности. Даже старец покачнулся в растерянности, отступив на шаг.
На смерть решалась внучка княгини Урусовой, святой мученицы Евдокии, заморенной палачами по приказу царя Алексея Михайловича.
-- Я пойду! Благослови, отец! - повторила Дорофея. - И вы благословите, брáтия и сéстры.
Она обвела взглядом единоверцев… и её голос дрогнул:
-- Единого токмо молю: не оставите Софии моея. Не дадите ей погибнути без мене… Да сохранит ю Господь под кровом Своим!
Смеркалось. Исполнить наспех приказ - схватить колдуна и тащить его в Великий Устюг - было бы глупо. В избе можно обогреться и хоть одну ночь провести в тепле, перед тем как двинуться домой по промокшему лесу.
Скитники освободили для гостей курную избу. Феофил Богом поклялся, что не сбежит. Василий поверил и не стал замыкать его в чулане или погребе.
Прокопченная дымом изба освещалась лучинами. Из мебели — только лавки и стол. Да еще ободранный от коры пень задвинут в угол. В другом углу — божница. Молодой рекрут Савелька хотел было помолиться перед образами, да Игнат ему в шею двинул: не те тут иконы! не та вера!
В дальнем углу — глинобитная печь. Дым из нее растекался под потолком и выходил наружу через волоковые окошки. Оттого во всем жилище стоял до одури душный, но приятный запах дёгтя и гари.
Еды в избе не было, как не было и посуды. К бревенчатым стенам крепились полки — да все пустые: ни блюда, ни ковшика, ни простого кувшина.
-- Ажно мисок нету. Во как! - проворчал Игнат, вынимая ложку из-за голенища сапога. - Видать, с собой унесли. Заказано им, смутьянам, со служилыми людьми из одной братины пить.
Отыскался в сенях горшок из обожженной глины — в нем и решили сварить крупу с горохом из собственных запасов. Воду из бадьи начерпали баклажками.
Когда уже сидели за столом и в нетерпении дули на горячую кашу, дверь отворилась - и в комнату вошла девица. Она закрыла за собой дверь и поклонилась.
Все взоры разом обратились к ней. Забылись и каша, и голод. Василий от неожиданности вскочил и застыл посреди избы, не зная, что делать дальше. Был он одет в исподнюю рубаху и порты. Ноги босы. Кафтан его и портянки сушилась на печи.
-- Доброго вам здоровья! - приветствовала солдат гостья и отвела смущенный взгляд в святой угол, к иконам.
-- И тебе здравия, девица! - ответил за всех Игнат.
Девушка развернула вышитый убрус, и глазам оголодавших мужиков открылся каравай с поджаристой корочкой.
-- Наставник велел передать, - пояснила она. - Откушайте на здоровье.
Василий приблизился к староверке и хотел было принять угощение вместе с полотенцем, но девушка удержала его, и в руках у Нетребина оказался один только хлеб.
-- Так это… - оживился курносый рекрут по прозвищу Сёмка Конопатый. - Так ты с нами тогда, красота такая, садися за стол. Чего там, оставайся! - засмеялся он глуповато. Но Игнат так цыкнул на Сёмку, что тот враз осекся.
Девушка, отдав каравай, развернулась и хотела уже выйти, как Василий заговорил дрогнувшим голосом:
-- Обожди… Мы вот наставнику твоему кланяемся в ответ. Дай Бог ему здоровья! - Василий замялся. - А тебя-то как величать?
Староверка повернулась к нему лицом.
-- Олеся я, - произнесла она тихо.
Она смотрела офицеру в глаза, а он забоялся взглянуть на неё в ответ. Со шведом — было дело — дрался насмерть и не страшился ничего, а тут… Держа горячий еще хлеб обеими руками, он вперил взгляд в узорчатый платок, который покрывал волосы Олеси и скреплялся на шее, а потому шеи не было видно так же, как и волос. Концы платка ложились на вишнёвый шугай.
- Мне бы иголку да ниточек малость. Епанча моя прохудилась, починки просит... Так спину холодит, когда ветер-то с дождём подует.
Василий поднял взгляд на лицо девушки и опешил от глубины её больших синих глаз, в которых трепетно отражался огонёк лучины.
Губы Олеси тронула улыбка, но тут же лицо её снова сделалось серьёзным.
- Дак дай мне свою одёжку, коли она починки требует. Я и заштопаю… Наставник наш противу не скажет...
Василий положил каравай на стол, снял с гвоздя епанчу, сложил её и обеими руками подал староверке. Олеся бережно приняла свёрток.
- Кушайте… И уж не сетуйте, что угощение невелико.
- Мы не сетуем, - растерянно произнес Василий. - Мы и не ждали гостинцев, если так говорить...
Зычный голос Игната прервал их неловкий разговор.
- Добре! Феофилу от нас поклон!
Олеся вышла в сени, плотно закрыв за собой дверь.
-- Вот те и смутьян! Эх, девка, зело хороша! - басисто рассмеялся кряжистый Степан и почесал широкий колючий подбородок.
На ночь разместились так: Василий и Игнат — на лавках. Остальные — на чистом, выскобленном полу. На печи разложили промокшие кафтаны и портки. Сёмку Конопатого выставили наружу — на караул. Так велел устав. Сёмка поудобней уселся на крыльце, прикрыл ноги рогожкой, опустил отвороты шапки и погрузился в дрёму, присвистывая курносым носом. Вот и весь караул. Вот те и устав.
Служилые в избе тоже уснули быстро. Не мешали ни тяжелый храп Игната, ни столь же тяжелый дух от сохнувших онуч. Только Василий пробудился, когда, повернувшись не так, свалился с лавки и чуть не зашиб Савельку. Ворча, он полез назад и вскоре снова забылся сном.
На краю деревни до полуночи выла собака. Вот и она, наконец, затихла.
Однако в одной избе не спал никто: все здешние скитники, кроме тех, кто был в малых летах, собрались на моление — благословить рабу Божию Дорофею на огненное крещение.
Утро выдалось пасмурное. Дождевые капли висели в воздухе серой пеленой. Небо наверху — не небо вовсе, а густая муть, словно кто-то развёл чернила в облаках.
В глубине леса кричала выпь — странно и даже пугающе звучали её призывы в рассветный час. Собаки, ещё вчера шумные и бойкие, теперь жались под крыльцами.
В крайней избе Дорофея обнимала девочку лет десяти. По щекам текли слёзы, подбородок дрожал, а губы возносили молитву. Она то всматривалась в личико девочки, сжимая её голову ладонями, то переводила взгляд на большую икону с ликом Спасителя, обрамлённую вышитым убрусом.
Девочка тоже плакала — но беззвучно, без всхлипов, лишь судорожно вздыхая. Была она одета по старой моде — в льняную рубаху с длинными рукавами и закрытым воротом, украшенную тонкой вышивкой по краям и манжетам, и в сарафан, стянутый широким тканым поясом. На голове — платок, сколотый под подбородком.
Дорофея, перекрестившись на образа, осторожно взяла с божницы восьмиконечный серебряный крест — потемневший от времени. На передней части креста рельефно выступал образ Распятого Господа, окружённый крестчатым нимбом. В навершии, над головой Спасителя, сиял Спас Нерукотворный; к рукам Христа с верхней перекладины спускались два ангела с убрусами, склонившие головы в вечной скорби. Ниже средней перекладины, тонкой вязью, был выгравирован тропарь: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое Воскресение Твое славим». На нижней перекладине проступало изображение древнего Иерусалима, а под ним, у основания креста, — череп Адама.
Дорофея встала перед дочерью на колени и прижала крест к груди, пальцы её пробежались по выпуклым линиям изображения, словно читая молитву на ощупь.
-- Соблюди крест сей святый, Софиюшко, - она выговаривала слова неспешно, твёрдо. - Се — знамение праматери твоея, святой мученицы Евдокии Прокопиевны. Се крест тя оборонит в час беды, аще нужда случится, от смерти оградит и живой век продлит. Никтоже крéста сего не высхитит. Егда приидет час назначенный, сама вручи его тому, егоже Господь знаменует. Да хранит он тя во все дни живота твоего, до скончания века!
Она обняла доченьку и прижалась щекой к ее головке.
-- Сейчас Олесюшка придет, - Дорофея попыталась улыбнуться. - Слушайся её во всём... А покуда сидите тут, на двор не выходите… Ах, дитятка моя, свет мой...
Она снова прижала к себе дочку.
Мужики посреди поляны сооружали из бревен мрачное строение. Удары топоров отдавались эхом в лесной глуши. Выходила глухая клеть без окон, тесная и давящая, в высоту — ровно в рост Феофила.
Сам старец стоял тут же, прямой и недвижимый, словно врос в землю корнями. Седая борода чуть подрагивала на ветру. Дорофея подошла к нему и встала рядом — бледная, со сжатыми губами, но без тени страха во взгляде.
Остальные женщины расположились чуть поодаль. Одна негромко пела духовный стих — её голос дрожал, но не ломался, тянулся, как тонкая нить над бездной. Другие молчали и только крестились, осеняя себя двуперстием.
Василий выстроил отряд в шеренгу и сам встал перед с ними. Лицо его было — словно высечено из камня. Он обвёл взглядом скит и достал из-за пазухи свёрнутый лист плотной, тряпичной бумаги.
-- Слушай государев указ и закон святой церкви! - его голос раскатился по всей поляне.
«Которые расколщики святой церкви противятся и хулу возлагают... и стоят в том своём воровстве упорно: и тех воров пытать... а которые с пыток учнут в том стоять упорно ж, а покорения святой церкви не принесут, и таких, за такую ересь, по трикратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять».
Его слова, сухие и беспощадные, повисли в сыром, холодном воздухе. Он убрал указ за пазуху и устремил глаза в небесную муть над лесом. Душу терзала жалость.
«Вроде прав указ, - всегда считал Нетребин. - Пошто им народ смущать». А вот случилось увидеть тех самых «воров», о которых в указе сказано, и закрались в самое сердце сомнения. Гнать бы их, сомнения, вон! Да не гонятся, а свербят изнутри, точат и не дают покоя. Он вспомнил краткую улыбку Олеси, её большие, ясные глаза, горячий каравай в девичьих руках — и ужаснулся от мысли, что солдатская плеть могла бы исполосовать её спину… Слава Господу - не довелось чинить розыск!
Когда ранним утром Феофил принёс починенную епанчу, он упросил служивых не уводить колдуна из скита, а поступить, как велит указ прежних лет — принятый ещё правительницей Софьей: сжечь расколщика в срубе. «Я уж не дойду, с костылём, до Устюга… Да и сёстры мои тоже… А так — мы сами всё сделаем... а вы покамест помолитесь». Нетребин наблюдал за спорой работой мужиков-раскольников и мысленно благодарил Бога, что не нужно ему мараться скверным делом. Он считал себя государевым офицером, а не палачом, и нутро его протестовало против указа старых времён, хотя рассудок велел подчиняться.
Мужики, закончив работу, отошли в сторону. Высокая худая женщина с застывшим лицом в черном шушуне и таком же черном платке принесла сухие ветки и раскидала их вокруг стенок сруба. Другая женщина положила в проем охапку соломы. Хромой мужичок старательно размазывал смолу по бревнам.
Василий выжидал, что будет делать Феофил. Сам ли он шагнёт внутрь клети или благословит кого из мужиков — Василию было едино. Бить кнутом старообрядцев, учиняя розыск, он не желал. Он понимал, что посылать на смерть невиновного человека, спрятав чародея, скитники не станут. Оставалось неясным: скрывали они проклятого колдуна или его тут вовсе нету, как клялся давеча Феофил. Василий твёрдо сознавал одно: кто-то из скитников должен отправиться под пытки или принять смерть прямо тут.
Феофил поднял руку для крестного знамения. Два сложенных пальца — указательный и средний — коснулись его лба, чрева, правого и левого плеча. И так, неспешно, три раза. Затем Феофил закрыл глаза и запел своим особенным, проникновенным голосом:
-- Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя…
Псалом был подхвачен другими скитниками, и голоса слились в едином порыве. А Дорофея, крестясь, смиренно поклонилась на все стороны и шагнула к срубу.
Василий замер: вот кто, оказывается, станет страшной данью государевым людям — невысокого роста женщина с безмятежным лицом, одетая так, будто идет на праздник. Белая вышитая рубаха, красный сарафан с золочеными позументами, парчовый повойник, расшитый бисером, — её одежда сверкала в лучах вдруг пробившегося сквозь тучи солнца. Она не кричала и не билась, она шла на гарь по доброй воле — и глубокое достоинство исходило от каждого её движения.
Феофил встал на колени и положил земной поклон, не прекращая пения.
-- Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою.
Дорофея тоже запела и вошла внутрь сруба.
-- Яко аще бы восхотел еси жертвы, дал бых убо: всесожжения не благоволиши, - зазвучал изнутри её приглушённый, но чистый голос.
Старообрядцы, стоявшие поодаль, подхватили псалом единым хором:
-- Жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит...
-- Тогда благоволиши жертву правды... тогда возложат на алтарь Твой тельцы, - наполнился сам воздух словами древней молитвы.
Савелька, молодой рекрут, вдруг повалился на колени и стал неистово молиться. Игнат хотел было рявкнуть на него, да передумал. А Василий и сам готов был пасть на колени перед скитницей, которую он обрекал на мученическую смерть. В груди его всё сжалось от невыносимой тяжести, однако устав диктовал свои правила...
-- Капрал! Зажги огонь! - приказал он Игнату, не поворачивая головы.
Старый вояка шагнул вперед, готовый исполнить приказ, — но в тот же миг огонь вырвался изнутри бревенчатого сруба. Феофил уткнулся головой в землю и так замер. Несколько голосов сбились на плач, зато песнь Дорофеи зазвучала громче, чем поначалу - чисто, как родник, и твёрдо, как камень.
Никто не заметил, как на крыльце появилась Олеся, прижимавшая к себе Софию. Девочка обеими руками держала большой восьмиконечный крест. При виде пламени она вскрикнула и, высвободившись из рук Олеси, маленьким вихрем бросилась в сторону горящей клети.
-- Мамонька! - зазвенел ее голос. - Не покидай мя!
Один из скитников попытался ухватить ее за плечо, но девочка увернулась и побежала дальше.
Навстречу ей метнулся Степан.
-- А ну, стоять, дурёха! Сгоришь!
София вытянула маленькие ручки, сжимавшие крест, и закричала:
-- Отиди! Чур меня! Вышний покарает!
Что случилось на поляне дальше, подпоручик Нетребин позднее рассказать не мог. Не только воевода, сам архангелогородский губернатор допрашивал его, но Василий путался в словах и плел что-то несуразное.
Было так на самом деле или ему привиделось за дымом, только Степан вдруг отлетел назад, едва не угодив в огонь. Небо расколол оглушительный гром, и потоки дождя обрушились на землю.
Языки пламени обрели очертания Пресвятой Богородицы. Её огненный силуэт, зыбкий и величественный, возвышался над срубом, благословляя и предостерегая замерших людей. Еще Василию запомнилось, что крест в руках девочки внезапно засиял — так ярко, что смотреть на него сделалось больно…
Василий повалился на колени и стал неистово молиться. За ним на колени рухнули несколько рекрутов. Из всех стоять остался лишь капрал Игнат Захаров - да и тот усердно крестился, а губами шептал молитву.
